Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 9

Глава 1

Аня дочитала первой и ждала, пока дочитаю я. Потом сложила листы, убрала их в конверт и положила его на стол, на самую середину, как кладут вещественное доказательство.

— Что скажешь?

Голос у нее был спокойный. Даже слишком.

— Скажу, что хорошо навел справки. Очень много знает о нас, — я взял конверт в руку.

— И все, чем он грозит, правда?

— Половина — правда, половина — расчет на испуг. Вопрос в том, где граница.

Аня забрала у меня конверт и положила обратно на стол.

— Я никуда не поеду. Это ты понимаешь?

— Понимаю.

— Я не спрашиваю разрешения. Я…

— Ставишь в известность. Помню. — Я придвинул ей стул, и она села, прямая, как на уроке танцев. — Отвечать Вельяминову мы не будем ни сегодня, ни завтра. Он сам сказал: торопить не станет. Сначала надо выяснить, чего в этом письме следует бояться на самом деле, а что написано для страха.

— И у кого ты собираешься выяснять? У Ракитина?

— Нет.

Про себя я отметил, что она уже усвоила здешний порядок вещей: чуть что — Ракитин.

— Жандармы тут не совсем помощники, тут нужен юрист. В Харбине их хватает, я видел вывески: на Китайской, в Новом городе, говорят, целая улица. Где контора, где управление дороги — там и присяжные поверенные, это как воронье у обоза. Выберем не того, кто ближе, а того, кто толковее.

— Мы?

— Письмо адресовано тебе. Пойдешь со мной и будешь слушать. Вопросы задавать тоже будешь, у тебя это хорошо выходит.

За ужином мы о письме не говорили, но думали, конечно, оба.

Похищение — ерунда, она приехала сама, и полсотни людей от Петербурга до Харбина могут это подтвердить. Венчание — отец Павел все делал по правилам… хотя кто его знает, где может быть подвох. Оставалась медицинская часть, а вот она выглядела опасней остального — о том, что я колол и на каком основании, у меня и у самого не нашлось бы ответа, подходящего для суда.

Ладно, поговорим с юристом. Я врач и могу здесь только гадать.

Ночью мы спали плохо. Аня затихла быстро, но дышала нервно, что-то ей явно снилось. Я лежал и думал. Выходит, у графа в Харбине есть уши, и они весьма осведомленные. От этой мысли легче не становилось.

Утром я отпросился у Сазонова по семейному делу. Тот отпустил без лишних вопросов.

Аню я забрал из дома, и извозчик повез нас в Новый город. День стоял серый, с поземкой. У управления дороги, как всегда, толклись люди в шинелях, а через квартал, на чистой улице с каменными домами, нашлась и вывеска: «Присяжный поверенный А. М. Розенталь. Ведение судебных дел». Дом был солидный, лестница метеная, и медная табличка на двери начищена — для человека, продающего надежность, это тоже реклама.

Письмоводитель, молодой человек с холодными руками, принял у нас верхнее платье и спросил, как доложить. Я назвался. Ждать пришлось недолго.

Розенталь оказался человеком лет сорока пяти на вид, плотным, с короткой темной бородой, тронутой сединой, и в очках со стальными дужками. Кабинет у него был под стать табличке: шкаф со Сводом законов, полки с делами в картонных папках, на столе порядок, из окна виден угол управления КВЖД. Он усадил нас, сел сам и приготовился слушать. Именно приготовился: положил перед собой лист, взял карандаш и замер.

Я рассказал все с самого начала, без украшений: кто такая Анна, как она приехала, чем болела, как я ее лечил и чем, как нас венчали и где. Дойдя до средства, я на секунду задумался — и рассказал все как есть: состав в точности не установлен, изготовление мое собственное, к общему употреблению не допущено, вводилось под кожу тяжелой больной. Врать юристу — то же, что врать врачу: себе дороже, а вскроется на самом интересном месте.

Розенталь слушал не перебивая, только карандаш время от времени касался листа. Когда я закончил, Аня положила перед ним конверт.

— Вчера вечером нам привезли вот это.

Он вынул листы, прочел. Потом, не говоря ни слова, перечел второй раз, уже медленнее, и по тому, где останавливался его взгляд, я видел, что читает он не слова, а параграфы за ними. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, снял очки и протер их платком.

— Ваш батюшка, Анна Николаевна, проконсультирован очень хорошо. Я бы сказал — у лучших людей.

— То есть это не пустые угрозы? — спросил я.

— Пустых здесь почти нет. Есть трудноисполнимые. Это разные вещи, и я предлагаю разобрать их по порядку, чтобы вы понимали, где у вас крепко, а где тонко.

Он надел очки.

— Начну с крепкого, его меньше.

Он отделил от письма верхний лист и отложил в сторону.

— Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает — на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.

— Наследство пусть оставит себе, — сказала Аня.

— Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. — Розенталь произнес это без улыбки. — Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы — замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать — приказал бы.

Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.

— Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь — не ваш возраст. Козырь вот здесь.

Он развернул письмо и постучал карандашом по строке.

— «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

— Заражение крови, — сказал я. — Тяжелое. За несколько дней до того — операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании — но слаба.

— Вот. — Розенталь записал что-то на листе. — А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом — с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

— Я была в полной памяти, — сказала Аня. — Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.