Мало.

Значит, стрелять надо начинать дальше. С сотни. С полутора сотен, если получится, чтоб успеть пристреляться и положить второй, третий, четвёртый.

Значит, и учиться придётся не два дня.

— Хвощ, — сказал я, когда шум улёгся.

— Ну?

— Сколько тебе надо, чтоб выучиться класть второй выстрел наверняка?

Он подумал. Думал долго, честно.

— Не скажу, Кормчий. Врать не стану. — Он поглядел на воду. — Может, десять выстрелов. Может, пятьдесят. Тут ведь оно как: покуда рука сама не поймёт — не выучишься. А сколько ей на то надо, я не ведаю.

— Значит, будем стрелять всякий день.

— А зелья хватит?

— От вас зависит хватит или нет. Учитесь быстрее.

Тут закряхтел Щукарь.

Он всё это время стоял, вцепившись в борт, и был бледный. Теперь он отлепился от борта и заорал:

— Дубина! Живо под настил! Кокоры гляди!

Дубина нырнул вниз. Возился там долго — слышно было, как он ползает и стучит костяшками по дереву. Потом вылез, красный и потный.

— Целы, — сказал он. — Все три. Ни одна не тронулась, и брус не пошёл.

— А шкворень?

— И шкворень цел. Круг сидит как влитой.

Щукарь сел прямо на палубу и вытер лоб рукавом.

— Ох, — сказал он. — Ох ты ж, мать честная. Я думал, у нас нынче нос вырвет.

— Не вырвало, дед.

— Нынче не вырвало, — сказал Щукарь. — А ты мне вот что скажи, Кормчий. Ты ей нынче два раза в брюхо дал. А завтра десять дашь. А после сто. Она сколько выдержит?

Я подумал.

— Не знаю, — честно сказал я. — Дерево не железо, оно устаёт. Оттого будешь глядеть после всякой стрельбы. Как заметишь, что где-то пошло, — исправлять придётся.

— Буду глядеть, — сказал Щукарь. — Куда я денусь.

Он поднялся, охая, и оглядел палубу.

— Плавучая крепость, — проворчал он. — Крепость-то она крепость, а только всякая крепость на земле стоит, а эта на воде. И я тебе, Кормчий, наперёд скажу: намучаемся мы с ней.

— Намучаемся, дед, — согласился я. — Зато с ней намучаемся, а не без неё.

Щукарь поглядел на меня, пожевал губами и пошёл к своему борту — щупать доски.

Стреляли мы после того всякий день.

Уходили с рассветом на середину протоки, ставили на косе новые брёвна взамен разбитых и били по ним. Хвощ гонял расчёты по очереди, а сам сидел то на носовом кругу, то на кормовом и учил Кутыря тому, до чего дошёл сам.

Кутырь поначалу мучился хуже, чем Хвощ. Он был молодой и злился на себя так, что дважды швырял пальник на палубу, и оба раза Хвощ орал на него, не выбирая слов. А на четвёртый день у него легло вторым выстрелом, и он потом полдня ходил такой, будто ему княжество отписали.

Заодно кончилось и то, от чего у меня холодело в спине.

Открытый бочонок с зельем на палубе я больше видеть не мог: он стоял в трёх шагах от выреза, откуда бил огонь, и всякий раз, когда мы стреляли, я ловил себя на том, что гляжу не на цель, а на него. Дарья с Улитой посадили баб шить холщовые мешочки, а Бес с Гнусом набивали их у себя в лощине и вязали. Первый холст не годился. Он не догорал, и в каморе оставались тлеющие клочья. Пробовали другой, потоньше, — этот выгорал начисто.

С того дня на палубе не стало бочонка. Стоял закрытый ларь под мокрой дерюгой, в нём лежали готовые заряды, и брали их по одному. Затравочное зелье носили всего два человека в малом рожке на поясе, и больше горсти в том рожке не бывало.

Заряжать стало вдвое быстрее.

А по вечерам Щукарь с Дубиной лезли под настил и ощупывали каждую кокору. Дважды за эти дни Щукарь находил, что где-то пошло, и оба раза они с Дубиной чинили всю ночь, а наутро мы стреляли снова.

Так незаметно и подошло время идти на Глеба.

Глава 6

Почернела вода от смолёных бортов,

За спиной не осталось ни жён, ни дворов.

Опускаются вёсла в свинцовую гладь,

Эту чёрную воду не вывернуть вспять.

Вышли на берег с рассветом, и я встал на мостках, глядя, как строится войско.

Нас было больше сотни. Строились по судовым командам, как я расписал накануне: сорок семь с «Разящего» ближе к воде, команда «Нави» правее, стружники с краю. И на всяком, кто шёл в поход, было железо.

Мы вычистили под это все запасы до дна. Трофейные кольчуги, снятые с купеческой охраны и княжьих людей. Бусурманские панцири из южной добычи — с бронзовыми бляхами, каких на этой реке и не видали. Шеломы, наручи, кожаные брони. Что кому досталось, то и подгоняли и теперь строй отсвечивал вперемешку: где кольца, где чешуя, где варёная кожа с заклёпками. Конечно, на всю ораву броней не хватило, но чем богаты.

А поверх железа лежали чёрные плащи из овчины, тряпицы, замотанные до глаз. И над всеми тремя судами, в утреннем безветрии, обвисали чёрные полотнища.

Дарья, когда шила эти флаги, ворчала на всю поварню.

— Сукно переводим, — говорила она. — Люди из такого порты шьют, а мы тряпки на палки вешаем. Вы их еще и смолить собрались.

— Пусть висят, — сказал я ей тогда. — Эти тряпки нам людей сберегут. Иной, как увидит, драться передумает.

— Твоими бы устами…

Теперь она стояла в толпе и глядела на эти флаги молча.

Я сошёл с мостков и пошёл вдоль строя.

Старая ватага стояла вперемешку с новыми — я так и велел, чтоб не делились. Лыко углядел меня и подмигнул из-под тряпицы. Рядом с ним стоял мужик из набора, совсем зелёный, и у него подрагивал щит.

— Не тряси, — вполголоса сказал ему Лыко. — Чего трясёшь-то?

— Боязно, дядька.

— Дурень. Ты в железе, в строю, за спиной сотня своих, а впереди пушки. Это им должно быть боязно. Ты понял, кто ты теперь?

— Кто?

— Ты теперь страх, — сказал Лыко. — Ходячий. Вот и ходи гордо.

Мужик подумал и расправил плечи.

Волк шёл вдоль другого края строя — проверял. Тронет ремень, качнёт щит, поправит перевязь. Возле одного остановился, затянул ему ремешок шелома и сказал что-то на ухо. Тот кивнул.

— Ну? — спросил я, когда мы сошлись.

— Готовы, — сказал Волк. — Насколько такие бывают готовы. — Он оглянулся на строй. — Знаешь, что чудно, Кормчий? Я их палкой гонял, чтоб щиты не бросали. А нынче гляжу — стоят. Гридь не гридь, а стоят.

— Доспех человека меняет.

— Не доспех. — Волк качнул головой. — Доспех — это железо, его надел и снял. Их другое поменяло. Они поели досыта, отмылись, к делу приставлены, и всякого из них хоть раз да похвалили. Вот от этого человек и распрямляется. А железо уже сверху.

У воды стояли артиллеристы.

Пятнадцать человек, и все в железе — я настоял, хоть Хвощ и бурчал, что сидячему кольчуга без надобности. Хвощ сидел на носилках, которые ему сколотил Дубина, Кутырь рядом на своих, остальные вокруг. И весь строй нет-нет да и косился в их сторону.

Недавно на этих людей глядели с жалостью. Кто и с брезгливостью. А ныне новобранцы смотрели на них так, как мальцы смотрят на кузнеца — с почтением к людям, которые знаются с силой, недоступной прочим.

Кувалда поймал на себе очередной взгляд, приосанился и что-то громко сказал Прону. Прон заржал.

С краю, у самых сходней, стоял десяток лесных, что выделил Корч. Они были без железа. Старшим у них шёл Кряж, коренастый, с бородой в проседи.

— Не по нраву наша одёжа? — спросил я, поравнявшись.

— Одёжа добрая, — сказал Кряж. — Для строя. А мы не в строю пойдём. Нам по кустам лазить, а чёрное на зелени маячит, как дыра. — Он оглядел строй. — Ты не серчай, Кормчий. Всяк воюет в своём.

— И не думал серчать. Ты мне в кустах нужен, а не в строю.

— Вот и сговорились.

Я вернулся к мосткам и оглядел строй в железе и чёрном, суда с обвисшими флагами, укрытые дерюгой стволы над бортами «Разящего», толпу хлыновцев, что стояла позади плотной стеной.

Ещё недавно у меня было чужое тело, драная лодья и тридцать мужиков, которые решали, не скинуть ли меня за борт.