— Сделаю, Атаман. Только мне колышки нужны и топоры. И мужиков крепких, лес валить.

— Топоры есть, мужики есть. Бери, кого скажешь. Волк! Выдели Мирону потребное!

Волк кивнул и пошёл раздавать приказы.

Мирон взял троих мужиков и начал обходить плато, с хозяйским прищуром. Старик приседал, щупал землю, смотрел, откуда дует ветер, куда уходит вода от родника, где солнце встаёт и где садится. Останавливался, втыкал в землю колышек, шёл дальше.

— Вот тут пойдёт улица, — говорил Мирон, проводя рукой. — От родника к обрыву, чтоб вода рядом была и ветер вдоль, а не поперёк. Дворы по обе стороны, по три сажени между домами, не меньше, чтоб если пожар — не перекинулось. Загон для скотины — вон там, на краю, чтоб навоз по ветру от изб уносило, а не на них. Костровое место — тут, посредине, на виду у всех. Яму помойную — туда, подальше от родника, чтоб не загадить воду.

Мужики кивали и вбивали колышки.

Вскоре народ потянулся из леса, неся полные корзины. За это время мы выгрузили нужную часть припасов с кораблей. Тут же развели огонь, поставили котлы, и запах варева потянулся по плато.

Мужики рубили лапник для шалашей. Работали споро, без понуканий, потому что каждый понимал — до темноты нужно поставить крышу над головами. Шалаши росли вдоль размеченной Мироном улицы, один за другим. Хлипкие, но ничего не поделаешь. Новую жизнь нужно с чего-то начинать.

Хлынов пускал первые корни.

Вечером у главного костра собрались все наши.

Бурилом сидел на бревне, положив топор поперёк колен. Рядом Волк, привалившись к пню. Бес сидел на корточках и смотрел в огонь. Рыжий стоял чуть в стороне, как всегда. Я сел напротив Бурилома, по другую сторону костра. Гнус пристроился рядом со мной, держа перевязанную руку на коленях.

Щукарь пришёл последним, принёс котелок с грибной похлёбкой и поставил у огня.

— Ешьте, пока горячее. Бабы наварили, грех не попробовать.

Мужики разобрать ложки. Похлёбка была жиденькая, но горячая и пахла грибами. После целого дня на вёслах и ногах она казалась лучше любого пира.

Бурилом хлебнул, утёр усы и заговорил.

— Место заложили. Мирон разметил, шалаши стоят. Завтра работы ещё больше, но это Мирон с Щукарем потянут. У нас другая забота.

Он обвёл взглядом лица вокруг костра.

— В Гнездо пора возвращаться. Наших забирать и старый ушкуй. Ещё припасы, инструмент, всё, что мы нажили нужно забрать и привести сюда. Чем быстрее, тем лучше, потому что Гнездо далеко, дорога неспокойная, а там люди ждут и не знают, живы мы или нет.

— Дарья небось с ума сходит, — заметил Волк. — Мы сколько дней назад ушли? Она же считает каждый день.

— Считает, — согласился Бурилом. — Потому и тянуть нельзя.

— На чём идём? — спросил Бес.

— На «Нави», — сказал Бурилом. — Торговец и струг остаются тут. Они нам здесь нужны — и как защита, и как склады. «Навь» пойдёт налегке, пустая.

— Разгрузить полностью? — спросил Щукарь, нахмурившись.

— Полностью. Вытащить всё, кроме еды на дорогу. На обратном пути в неё нужно впихнуть толпу народа с припасами и инструментом. Каждый лишний мешок — это место, которого не хватит для человека.

Щукарь кивнул.

— Кормчий, — Бурилом посмотрел на меня. — Сколько народу на вёсла надо, как думаешь?

— Если ветер хоть немного боковой будет — пойду под парусами, змейкой. Тут силы сбережем и гребцов меньше надо будет.

— А обратно? — прищурился Атаман.

— Обратно — вниз по течению река сама понесёт. Но обратно-то пойдут два корабля — «Навь» и наш старый ушкуй. Вниз по течению он пойдёт нормально, но рулить надо, и гребцы нужны. Им как с «Навью» не попрыгаешь.

— Значит, людей надо на два экипажа, — Бурилом задумался, загибая пальцы. — На «Нави» шестнадцать вёсел, на старом ушкуе тоже мужики понадобятся. Всех бойцов я отсюда забрать не могу, Хлынов голым останется.

— Все и не нужны, — успокоил я его. — По течению же пойдём. Хватит и половины гребцов, посадим через банку, чтоб только ход подправлять. Главное — загребные крепкие, чтоб ритм держали. Да и в Гнезде наши мужики заждались. Их на весла и посадим в обратный путь.

Бурилом помолчал, прикидывая в уме расклад.

— Добро. Беру двадцать крепких мужиков. Волк, ты со мной. Клещ и Бугай — загребными, темп задавать и полтора десятка лучших гребцов, чтоб на обратном пути хватило раскидать на две команды по десятку.

— Атаман, — Гнус подал голос. — Я тоже иду.

— Ты ранен.

— Рука заживает. Левой гребу не хуже любого, а на обратном пути кому-то надо второй корабль вести. Я, между прочим, сегодня струг довёл и ничего не утопил.

Бурилом посмотрел на Гнуса. Потом на меня. Я кивнул.

— Ладно, — сказал Атаман. — Но если делов наделяешь — сядешь на банку и будешь грести одной, как обещал.

— Договорились, Атаман.

— Значит, решено, — Бурилом встал с бревна. — Завтра на рассвете отчаливаем. Сегодня — спать. Мужики, кто идёт со мной, готовьтесь. Радим за охрану отвечает Мирон и Щукарь за стройку.

— Терема не поставим, — сказал Мирон, который сидел у соседнего костра и всё слышал. — Но землянки выроем. И баню.

— Баню? — Бурилом обернулся.

— А как же? Люди нормально не мылись. Баня — первое дело после крыши. Без бани народ болеть начнёт, а болезнь в тесноте — хуже пожара.

— Дед, — сказал Бурилом. — Ты мне нравишься. Ставь свою баню.

— Поставлю, Атаман. Не впервой.

Мужики разошлись. Костры горели по всему плато, и дым от них поднимался в тёмное небо. Снизу, с реки, Хлынов, наверное, выглядел как горсть рыжих огоньков на вершине чёрной скалы.

Я лежал на нави под навесом и думал о Гнезде. О Дарье, которая считает дни. И о Зое.

О Зое я думал дольше всего и заснул с этой мыслью. Мысль была тёплая, но сон был короткий, потому что на рассвете Бурилом пнул меня сапогом в подошву и сказал:

— Подъём, Кормчий. Поехали за нашими.

«Навь» отвалила от берега, когда солнце ещё не показалось из-за леса, а только подкрасило небо над деревьями розовым и серым. Наверху, на плато, уже дымились костры. Стук топоров разносился над рекой.

Двадцать мужиков сидели на банках. Бурилом, как всегда, стоял на носу. Волк рядом. Бес и Рыжий на ближних местах. Гнус на корме, рядом со мной. Разгруженная, пустая «Навь» ходко шла вверх по руслу к Прорве, а потом к Гнезду.

Три паруса ловили утренний ветер, и река была моя.

Мы шли за нашими. Домой.

Глава 7

Ветер дул прямо в лоб. Такой ветер, от которого любой кормчий плюнет и посадит мужиков на вёсла, потому что против такого ветра не пойдёшь. Любой кормчий, но не я.

— Крыло ставь! Носовой поднимай! Шверц правый в воду!

Мужики знали, что делать — не в первый раз так ходили. Бес и Рыжий рванули канат, и косой парус пополз вверх по мачте и тут же захлопал на ветру. На носу Клещ с Лыко растянули носовой. Треугольник ткани встал над водорезом.

— Оттяжки выбрать! Плотнее!

Бугай потянул канат, и крыло перестало хлопать, наполнилось, изогнулось дугой. «Навь» накренилась на левый борт, а правый шверц, опущенный в воду, вцепился в течение, не давая лодье уйти боком.

— Держи!

«Навь» упруго рванулась вперёд, словно птица, поймавшая восходящий поток. Нос врезался в волну, брызги полетели через борт, кто-то выругался, и Гнус заржал, потому что его окатило с головы до пояса.

Я вёл «Навь» круто к ветру. Крыло работало на пределе, каждый порыв отдавался в потеси дрожью, которую я чувствовал ладонями. Берег приближался. Я считал вздохи до поворота.

— Готовь перекладку! Шверц правый вверх, левый в воду! По команде!

Бес положил руку на канат правого шверца. Рыжий — на левый.

— Поворот!!!

«Навь» пошла через ветер. Нос качнулся вправо, крыло захлопало, потеряв ветер, и лодья на мгновение повисла на месте. Мужики рванули оттяжки. Бес выдернул правый шверц, Рыжий утопил левый. Крыло перелетело на другой борт, рея прошла над головами.