— Гнус!!! — заорал Бес. — Отзовись, трепло!!!

И тут из-под огромной туши, лежавшей в сточной ложбине у коновязи, донеслось:

— … мать вашу… сюда… задыхаюсь…

Сказано это было глухим голосом, словно Гнус на себе непомерный вес держал.

— Здесь! — Бес кинулся к туше.

Туша принадлежала степняку. Это был здоровенный мужик, широкий, как бочка, в засаленном халате. Он лежал навзничь, раскинув руки, и с проломленным затылком. Похоже кони его потоптали. Из-под его бока торчала рука, которая шевелила пальцами и пыталась отпихнуть тушу.

— Вытащите меня… отсюда… — хрипел Гнус из-под мертвеца. — Эта свинья… на меня рухнула… не могу… дышать…

— Берёмся, — сказал Бес.

Мы втроём ухватились за халат пастуха и потянули. Тяжёлый, зараза, оказался — пудов восемь мёртвого мяса. Рыжий упёрся ногой в землю и дёрнул со всей силы. Туша съехала в сторону с чавканьем, и под ней показался Гнус.

Выглядел он так, что Бес хмыкнул, а Рыжий — Рыжий! — прикрыл рот рукой, потому что иначе бы засмеялся.

Гнус лежал, перемазанный грязью и навозом с головы до ног. Морда в саже, рубаха в клочья, на левом плече кровь — рукав разорван и под ним длинеый порез, от локтя до запястья. Но глаза нашего дурика горели куражом, и когда мы стащили с него мертвеца, Гнус сел, сплюнул грязь изо рта и сказал:

— Долго же вы, мужики. Я тут чуть не задохнулся под этим боровом.

— Ты как? — я присел рядом. — Рука?

— Рука — ерунда. Полоснул меня. Я от взрыва в канаву нырнул, а этот боров, — Гнус ткнул ногой в мертвеца, — Увидел меня, заорал и прибежал. Ну я его в пузо приложил, а он, паскуда, на меня сверху упал и лежит. Я под ним все это время провалялся, пока вы степняков гоняли. Чуть кишки мне не выдавил, боров жирный.

— Все время, — повторил Бес. — Ты там удобно устроился? Может, подушку принести надо было?

— Подушку! Ты бы полежал под таким быком! Он воняет, как… — Гнус замолчал, подбирая слово, — как всё, чем я за вечер перемазался, вместе взятое.

— А ты и так не цветами пахнешь, — заметил Бес.

— Я конским навозом пахну, потому что полз по нему на брюхе через весь лагерь. Между прочим, ради вас полз, неблагодарные вы скоты.

Рыжий протянул ему руку. Гнус ухватился и поднялся. Покачнулся, но устоял. Посмотрел на свою порезанную руку, пошевелил пальцами.

— Обработать и перевязать надо, — сказал я.

— Потом. Скажи лучше, как там? Получилось?

— Получилось, Гнус. Табун лагерь снёс, благодаря тебе. Ну а мы уж степняков раскатали.

— А полон?

— Освобождаем. Под сотню душ там.

Гнус посмотрел на меня. Потом на Беса и на Рыжего. Лицо у него было чумазое, рубаха в клочьях, по руке текла кровь, но он вдруг широко заулыбался, как улыбался всегда, от уха до уха.

— Значит, не зря я в навозе валялся, — сказал он.

— Не зря, — подтвердил Бес и хлопнул его по загривку, так, что Гнус качнулся. — Живой, чертяка. Дело сделал.

Рыжий ничего не сказал. Шагнул к Гнусу и обнял, одной рукой, как обнимал перед уходом. Гнус обнял в ответ и уткнулся лбом ему в плечо. Постоял так мгновение, потом отстранился и сказал:

— Ладно, хватит телячьих нежностей. У вас жрать есть? Я голодный, как три волка.

— Пошли, — сказал я. — Накормим. Заслужил.

Мы пошли обратно через пепелище. Гнус шёл, прихрамывая, но шёл сам, и по дороге трепался без умолку — рассказывал, как полз, как лошадь на него смотрела, как фитиль поджигал и руки тряслись. Бес шёл рядом, слушал, и не говорил «заткнись», как обычно, потому что сейчас Гнусов треп был лучше любой музыки.

У загона нас встретил Бурилом. Увидел Гнуса, оглядел его с головы до ног и спросил:

— Живой, герой?

— Живой, Атаман.

— Руку покажи.

Гнус показал. Бурилом посмотрел на порез, потрогал пальцем край раны.

— До кости не дошло. Заживёт. Дарьин отвар есть?

— Есть, на «Нави», — сказал я.

— Тащите и перевяжите этого героя, пока он кровью не изошёл. А ты, — Бурилом ткнул пальцем в Гнуса, — отмойся для начала в реке, а потом жрать иди и сиди, не мельтеши. Своё дело ты сделал.

— Атаман, — Гнус помялся. — А мне доля за горшок положена? Отдельная?

— Доля ему! — Бурилом хмыкнул. — Доля тебе положена такая же, как всем.

— А за борова?

— За какого борова?

— Я пастуха приложил. Он на меня потом упал и чуть не задавил. Это считается?

— Считается, — хохотнул Бурилом. — Отсыпем тебе богатств, болтун. Иди ешь, и молодец Гнус. Выручил всех, — он похлопал Гнуса по плечу.

Гнус ухмыльнулся и пошёл искать еду. По дороге обернулся и крикнул:

— Бес! А что, серьёзно подушку не принесёте?

— Иди уже, — буркнул Бес, но я видел, что он улыбается. Впервые за эту ночь.

К нам подошёл Волк, на ходу вытирая окровавленное лезвие о подол разорванного степного кафтана. Он оглядел пепелище, шумно вздохнул и сплюнул под ноги.

— Атаман, — Волк повернулся к Бурилому, кивнув на горы тел. — С трупами-то что делать? Сожжём от греха подальше или в землю зарывать начнём? Работы тут уйма — коней дохлых штук тридцать, да и степняков куча. Если по уму делать, мы тут до следующей ночи лопатами махать будем.

Бурилом насупился, почесал затылок и хмуро посмотрел на поле.

— Ямы копать будем, — вмешался я.

Волк удовлетворенно кивнул. Бурилом посмотрелн, на меня с подозрением

— А вот закапывать их не надо, — добавил я спокойно.

Бурилом так и замер с открытым ртом. Волк вытаращился на меня, словно я только что заговорил по-степному. По притихшей лощине пополз шепоток. Мужики у загона разом перестали работать и обернулись в нашу сторону.

Никто не проронил ни слова. Все просто смотрели на меня в повисшей тишине, ожидая, что я отшучусь.

Я молча обвел взглядом лагерь, а затем посмотрел на притихших бойцов.

— Они нам и после смерти послужат.

Глава 4

Бойцы думали, что я прикажу копать могилы. Ошиблись.

— Три ямы, — сказал я, обводя рукой ровное место за лагерем, подальше от воды. — Вот тут, тут и тут. Глубиной в рост человека, шириной в пять шагов. Стенки делайте ровные, а дно плоское.

— Три могилы на двести мертвяков? — Клещ почесал затылок. — Кормчий, они туда не влезут.

— Это не могилы.

— А что тогда, если не могилы?

— Увидишь. Копай.

Клещ пожал плечами и полез за лопатой. За ним Бугай, Хмарь, Ворон и ещё десяток мужиков. Земля тут была мягкая, песчаная, и копалось легко. Пока одни рыли, другие стаскивали к ямам то, что я велел, — и вот тут начались вопросы.

— Кормчий, — Лыко остановился с конским навозом в ведре и посмотрел на меня так, будто я попросил его съесть лягушку. — Ты серьёзно?

— Серьёзно. Навоз в яму кидай и побольше, не жалей.

— Навоз. В яму. Ну, ладно. А это зачем? — он кивнул на кучу золы от костров, которую Сивый сгребал в мешок.

— Зола туда же, поверх навоза. Потом слой земли. Потом мертвечину.

Лыко поставил ведро на землю и уставился на меня.

— Кормчий. Ты хочешь мертвяков в навоз закопать? С золой?

— Хочу. И не просто закопать. Сверху ещё солому, потом опять землю, потом опять навоз. Слоями надо уложить. Как пирог.

— Пирог, — повторил Лыко. — Из мертвяков и навоза. Ярик, тебя по башке не огрели? Атаман! Что это за баловство⁈

— Хватит Бурилома звать. Через год-два эта яма даст нам селитру. Из селитры мы сделаем громовую смесь. Горшки кончились, Лыко. Новые делать не из чего. Придется в город идти, но постоянно туда не находишься. Вот эти ямы дадут нам хорошую селитру, на годы вперёд. Но только если заложить правильно и следить.

На берегу стало тихо. Мужики, которые копали и таскали навоз, вытаращились на меня.

— Из мертвяков — громовую смесь? — спросил Бурилом, подошедший послушать.

— Из мертвяков, навоза, золы и времени. Земля переварит мясо и кости, смешает с золой. Через год на стенках ямы вырастет белый налёт. Это и есть селитра. Соскребаем, вывариваем, сушим, смешиваем — и вот тебе громовая смесь.