— Я справлюсь.

— Это мой компьютер, — настаивает она.

— Это моя семья, — жестко рычу я.

Она отодвигается, её глаза широко раскрыты, ресницы подрагивают. Ощущение неловкости охватывает меня. Похоже на то, что я чувствовал, когда понял, что слишком сильно держал её за руку раньше и причинил боль.

Конечно, она поцеловала меня в качестве «наказания». Но поцелуй не сравнится с синяками на нежной девичьей коже.

Я медлю секунду, а затем, захваченный бушующим адреналином, делаю то, чего почти никогда не делаю.

Я действую импульсивно.

Голова Джей откидывается назад, когда я наклоняюсь вперед, нависая над ней. Пухлые розовые губы, которые привлекли моё внимание ранее, приоткрываются в изумлении.

Я обхватываю её за талию, рывком притягиваю к себе и разворачиваюсь так, что сам оказываюсь в кресле. Она легкая, как перышко, когда я поднимаю её и усаживаю — не слишком нежно — к себе на колени.

Джей давится воздухом:

— Что ты…

— Ты сказала, что я могу трогать твой компьютер, если ты посидишь у меня на коленях, — я киваю на то место, где она примостилась. Её больничный халат задирается, открывая бледные бедра.

В груди всё сжимается, когда я понимаю, что под этим подобием платья на ней нет колготок.

Я проглатываю жар, поднимающийся во мне, и фокусируюсь на главном.

Вернуть моих невесток домой.

Глава десятая

ДЖЕЙ

Я сижу, прямая как палка, на коленях у Финна Кросса. Он такой высокий — даже в сидячем положении, — что мои ноги болтаются как минимум в полуметре от пола.

Его руки обнимают меня с обеих сторон, и пока он работает с клавиатурой и мышью, его грудь касается моей спины и плеча. Я прилипла к нему, словно второй слой кожи.

Намного более бледной и намного более потной кожи.

Но всё же…

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоить нервы, но один глубокий вдох — и в нос ударяет аромат одеколона Финна. Для человека, покрытого синяками и бинтами, он пахнет потрясающе.

Мои часы издают предупреждающий сигнал. Я накрываю их рукой, чтобы скрыть ярко-желтую волну, заполняющую экран. К счастью, Финн не обращает на меня никакого внимания. Он сосредоточен на том, чтобы пробиться обратно в систему.

— Можешь вести себя потише? — рычит он. — Я не слышу собственных мыслей.

Я бы с радостью.

Но он такой горячий. И твердый.

И мужественный.

Я никогда раньше не была так близко к парню. Тем более к такому ошеломляющему, как Финн. Он словно искусно созданная скульптура, ожившая наяву. Идеально сложенный, каждая линия челюсти выточена, каждый дюйм кожи гладкий и безупречный.

Обратный отсчет от десяти не помогает. К сожалению.

Поэтому я пускаю в ход тяжелую артиллерию.

Вдох.

«Будь спокойна», — слышу я голос своей бабушки.

Выдох.

«И знай».

Я представляю её в кресле-качалке, прижимающей меня к груди, пока мы смотрим на ферму.

Повторение этих слов вместе с намеренным, ритмичным дыханием успокаивает меня. Мои часы умолкают. К тому моменту, как я беру под контроль свое непослушное сердцебиение, Финн выигрывает битву.

— Ты снова в системе, — аплодирую я ему.

Он склоняет голову набок, его острый подбородок рассекает лунный свет. Самодовольный вид уверенности в его глазах дополняется легкой усмешкой.

Я не могу не улыбнуться в ответ.

Его взгляд скользит к моему рту. И, как призрак, растворяющийся в ночи, улыбка угасает, и он снова становится тем самым серьезным, бесстрастным Финном, которого все знают.

Напряженно повернувшись к компьютеру, он хмыкает:

— Я внутри, но всё еще не могу определить их местоположение.

Я заглядываю вперед, фокусируясь на программе, которую он подправил. Я не люблю, когда люди копаются в моих алгоритмах, но должна признать: Финн сделал мою работу лучше. Сильнее. Непробиваемее.

— Есть одна вещь, которую я не понимаю, — размышляю я, пока он стучит по клавишам. — Если ты слышал голос своей мамы, почему просто не позвонишь ей и не спросишь, зачем она там?

Его руки замирают на кратчайший миг.

— Это может быть ошибкой.

— Или нет.

Он снова начинает печатать, игнорируя меня.

Тук-тук-тук.

— Может, у твоей мамы есть веская причина их забрать, — предполагаю я.

Финн хмурится, глядя в компьютер.

Я слегка ерзаю у него на коленях.

— Если ты так уверен, что это не твоя мама, значит, у тебя есть другие подозреваемые. Твой отец?

Финн берет меня за подбородок и заставляет повернуть голову к экрану:

— Молчи и смотри за дешифровкой.

Тук-тук-тук.

Я раздраженно выдыхаю. Я порядком устала от его угрюмого молчания. Это как разговаривать с невероятно красивой, упрямой стеной. И хотя у меня нет проблем с общением со стенами — я наговорилась с кирпичами в этой одинокой больничной палате, — я наконец-то встретила человека, который говорит на том же языке программирования, что и я.

А всё, что он хочет — это игнорировать меня.

Я понимаю, что члены семьи Финна похищены, и он думает, что это могла сделать его мать, но обязательно ли быть таким «обломом»?

— Ладно, — я хмурюсь, глядя в компьютер, но продолжаю ерзать у него на коленях. — За чем именно я должна следить?

— Перестань двигаться, — цедит Финн.

Я продолжаю ерзать назад.

— Я хочу, но ты такой… твердый.

Стук клавиш затихает.

— Ты знаешь, что сидишь на моей подушке с эффектом памяти двойной плотности? А я сижу на ком-то, кто не пропускает день ног в спортзале. Это нечестно… а!

Без предупреждения Финн обхватывает меня за талию и сбрасывает с себя, как использованную салфетку. Я вылетаю из кресла и приземляюсь на ноги с неуклюжим пируэтом, едва удерживая равновесие.

— Оставайся там, — приказывает он, указывая на меня, не отрывая взгляда от компьютера. — И закрой рот.

Я показываю ему средний палец.

Бесполезно, потому что он слишком сосредоточен на работе.

Придурок.

Мои часы пищат.

Да-да. Финн Кросс плохо влияет на мое сердце и давление. Мне не нужны часы, чтобы подтвердить то, что я и так знаю.

Раздраженная, я топаю в другой конец стола, подальше от Финна. На мониторе мало что можно разглядеть, пока программа работает в фоновом режиме. Затем внезапно монитор переключается на новый терминал.

Мои глаза расширяются:

— Финн, дешифровка.

Он подъезжает на стуле к третьему монитору, две глубокие морщины пролегли между его бровей.

— Ты пытаешься получить контроль над их компьютером? — спрашиваю я, замечая доступные ему команды. — Потому что не думаю, что это сработает.

Финн печатает что-то на клавиатуре.

Курсор движется вместе с ним, заполняя сообщение:

«Мам, это я. Финн. Где вы?»

Мой взгляд мечется между Финном и компьютером:

— Я думала, ты не веришь, что похищение связано с твоей мамой?

— Надеюсь, я прав, — тихо говорит он. Так тихо, что я могла не расслышать.

Курсор мигает раз.

Два.

Глаза Финна наполняются надеждой. Надеется ли он, что мама ответит на сообщение, или что она этого не сделает?

В этот момент курсор начинает двигаться сам по себе.

Похитители отвечают.

Я подбегаю ближе к столу, словно близость поможет мне получить сообщение быстрее.

<КАК ТЫ НАШЕЛ ЭТОТ ЗАШИФРОВАННЫЙ КАНАЛ?>

Курсор мигает снова:

<ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ>

Финн становится той самой скульптурой, которой я его всегда считала, потому что он застывает на месте. Он смотрит на экран, его длинные руки свисают по бокам, нижняя губа напряжена.

Я не могу представить, о чем он сейчас думает, через что проходит. Надежда на то, что он говорит с кем-то другим, а не со своей матерью, должно быть, тает с каждой секундой.