Плеве тоже растерялся. Он, как прокурор, пусть и наделенный мною особыми полномочиями, не тянул против сиятельств и высочеств. Тут же начал прикидывать, на кого ему опереться. Или задрожал? Уже прикидывает, как ему отвалить в сторону, чтобы жирок карьерный не растрясти?

— Лорис-Меликов, — подсказал я. — Ваш главный начальник и самое заинтересованное в моем спасении лицо. Как полагаете, у него есть компрометирующие сведения на начальников из МВД? На ближайших сотрудников в генеральских чинах? Своя сеть агентов, присматривающих за ними?

Немая сцена. Похоже, я слишком увлекся знаниями из будущего о работе спецслужб. Этак я своих конфидентов до нервического расстройства доведу.

— Ладно, будем считать, что это вам пока не по плечу, — попытался разрядить обстановку. — Давайте обсудим, как действовать дальше. Излагай свои соображения, Георгий Порфирьевич.

Судейкин приободрился и начал докладывать с легким оттенком хвастовства. Тут он был в своей стихии.

— Безусловно, взрыв на Тележной вызовет среди бомбистов некоторый разброд и шатание. Вопрос в том, погиб ли Кибальчич? Если да, то им потребуется время, чтобы найти нового химика. Если нет, то они быстро оправятся и продолжат подготовку. Я попробую установить судьбу Кибальчича, задействовав двойного агента. У меня есть уже один перспективный юноша.

Настал момента для моей «цыганочки с выходом».

— Если Кибальчич погиб, я знаю, где террористы могут быстро найти динамит.

Лица у моих собеседников вытянулись. Если бы не крайнее напряжение ситуации, мог бы над ними посмеяться. Наверное, со стороны я сейчас выглядел, как всезнающий начальник, ловко подловивший своих подчиненных. Но все было куда проще. Послезнание мне в помощь.

— Каменный мост, — подсказал я. — В прошлом году его опоры были заминированы. Желябов с подельником опустили гуттаперчевые мешки, набитые динамитом. Планировали подрыв во время моего проезда. Почему-то у них не вышло. С тем пор динамит преспокойно покоится в мутных водах Екатерининского канала.

Мой рассказ потряс и Судейкина, и Плеве. Они не решились спрашивать, откуда такая информация. Более того, расскажи им кто-то другой, могли и не поверить. Но от меня все приняли за чистую монету. А поведай я им, почему взрыва не случилось, могли решить, что шучу. Подельник Желябова проспал. Да-да, вот так все просто. Почему не решились повторить в другой раз, это так и не выяснили. Но динамит остался на месте, полиция извлекла его через год. Целый год жители столицы ходили по заминированному мосту! Мне только этого факта достаточно, чтобы считать народовольцев бешеными собаками, подлежащими немедленному уничтожению.

Мои безопасники подумали также, судя по нахмуренным лицам.

— Мерзавцы! — вырвалось у Плеве. — Хотя чему тут удивляться? Если они взорвут Малую Садовую, людей пострадает не меньше.

Судейкин продемонстрировал большую практичность.

— Канал замерз. Достать динамит совсем непросто. Практически невозможно. Решаться ли они так рисковать, полезут в ледяную купель? Но наблюдательный пост поставлю обязательно.

— Если работы в минной галерее продолжатся, можно будет предположить, что вопрос с взрывчаткой революционеры решили, — продемонстрировал Плеве дедуктивные способности.

— Вячеслав Константинович, — скривился я, как среда на пятницу, — не называйте их революционерами. В их действиях с каждым новым шагом прослеживается больше уголовщины, чем политики.

Я встал. Мои собеседники тут же вскочили.

— Господа! События выходят на финишную черту. Нельзя терять ни минуты. Надеюсь на вас, на ваше усердие. На карту поставлено слишком много.

Меня искренне заверили, что будут приложены все усилия.

Однако ночное бдение с безопасниками оставило у меня странное послевкусие недосказанности и… дурного исполнения мною роли царя.

Проводив гостей, долго не мог уснуть, ворочая в голове детали беседы и все больше на себя злился.

Кого видели те, кому поручил свое спасение? Насмерть перепуганного человека или самодержца?

А еще мой тон, весь характер совещания… Разговаривали почти как равные, хотя я то и дело «включал начальника».

Успокаивало лишь то, что ни Плеве, ни Судейкин не имели опыта царских аудиенций и вряд ли могли уловить серьезные перемены в психологическом портрете императора, в его привычках, в манере принимать доклады.

То же и с семьей. В ней считали, что царь переродился, что он ведет себя как восемнадцатилетний юнец после женитьбы на княгине Юрьевской. Это было таким шоком для всех, что новый виток изменений в личности Александра Николаевича, то есть мое появление в его теле, даже для Александра Александровича прошёл незаметно.

А вот с Лорис-Меликовым и другими приближенными все иначе. Уверен, пойдут разговоры. И недалек тот час, когда меня могут объявить сумасшедшим и по этой причине потребовать передачи престола наследнику. Странные действия генерала Комарова натолкнули меня на мысль о зреющем заговоре. А то и о нескольких. С чего я решил, что «консервы» едины? Вполне возможно существование нескольких групп.

Еще слуга все время спрашивает, не позвать ли арабов-кальянщиков. И смотрит так, словно о чем-то догадался…

Измучив себя подозрениями, спал кое-как, а утром не смог подняться с жесткой походной кровати. Поездка на охоту и волнения, вызванные взрывом, спровоцировали приступ ревматических болей. Пришлось через Степана Подтягина вызывать лейб-медика доктора Боткина.

Я не первый раз получил горькое напоминание о том, что тело настоящего Александра принадлежало человеку немолодому и склонному к разным старческим болячкам.

Ладно астма — от нее помогали кислородные подушки. Один приступ меня уже накрыл, но Катя оказалась рядом и вовремя помогла.

Были и другие проблемы. Во второй половине 1870-х годов состояние здоровья императора резко ухудшилось. Ближайшее окружение отмечало, что он быстро уставал от работы, исхудал, а его самочувствие было, как выразились врачи, «в неблагоприятном санитарном состоянии». Они изящно выразились, что причиной являлись «излишества в общении с женщинами», намекая на бурные отношения с Долгоруковой.

Я бы посмеялся над таким диагнозом, если бы обстоятельства позволяли. Шутники! Какие излишества, если налицо явная кислородная недостаточность⁈ Одышка, сухой кашель, стеснение в груди, хроническая усталость, нарушение сна, потеря веса — это же все признаки эмфиземы легких.

Пусть я сам себе доктор, но думаю, угадал все верно. Недаром мне так полегчало во время поездки в Лисино.

Свежий лесной воздух подействовал тогда как целебный бальзам. Мне бы гулять почаще, а не сидеть в четырех стенах, пусть и позолоченных и увешанных дорогими картинами.

А теперь новая напасть. Любая попытка встать отдавалась резкой болью в нижнем отделе поясницы. Высокое изголовье, практически полулежачее положение, в котором я спал, превратилось в ловушку. Ни малейшего шанса повернуться на живот. «Не вздохнуть, не пернуть», — как любил говорить мой дед, который за острым словцом в карман не лез.

Первой прибежала Катя, захлопотала как наседка.

Следом появился и Сергей Петрович Боткин. Да-да, тот самый Боткин, чьим именем названа знаменитая больница в Москве, и медицинский светило нынешнего времени. Встреча с ним была бы мне в радость, если бы не обстоятельства, которыми она была вызвана.

Его умное лицо с проницательными глазами немного портила неряшливая борода, но сам он, спокойный, вежливый, немного барственный, внушал доверие своим видом. Круглые очки, тяжелая золотая цепочка на жилете, элегантный костюм-тройка, осанистая фигура — одним словом, преуспевающий профессор, знающий себе цену.

Я отдался в его руки без малейших колебаний.

С помощью слуг меня аккуратно переложили с кровати на пол, на живот. Эта нехитрая операция вызывала у меня несколько болезненных вскриков.