Тут же вздрогнула от потока воспоминаний, прорвавшего плотину где-то в закоулках моей памяти. Живо вспомнила, как Растен показывал мне статую перед академией, как сердился на меня, а я на него, как активировал чашу с плазмой, превратив в шар, и оттуда появился Линден! И тогда кто-то опасный ехал к нам издалека на черной машине. Я отлично вспомнила эту маленькую черную точку на серой дороге в зеленых холмах, запах дождя и наэлектризованный воздух. И чуть не расплакалась от радости.

И ощущение «себя» изменилось. С памятью становишься весомее, добавляя к себе нынешнему вес прошлого, словно намазываешь слоеное тесто кремом, и оно становится вкусным или наоборот. Оживаешь сам, и у тебя внутри образовываются смыслы, как будто в пустом доме по волшебству появляется мебель, люди и чувства.

– Мне тоже хочется плакать, красивая барышня, когда я смотрю на эту куклу, – сказала маленькая девочка хриплым голосом, похожим на запись со старой пластинки, с акцентом и немного в нос.

«Простужена, наверное».

– Я не из-за этого. Просто кое-что вспомнила. – Я улыбнулась, поднимая взгляд с игрушки на девочку. И опешила.

Та сама была похожа на старинную куклу: миловидные черты, большие глаза, вздернутый носик, но совсем не детская кожа, желтоватая, довольно плотная, словно ожившая глина. Недлинные русые кудри казались тусклыми, словно старый парик. Новенький белый атласный бант, собравший пряди на затылке так, чтобы не падали на лицо, выглядел инородным. Как и вручную подрезанный больничный голубой халат – почти такой же, как у меня.

Показалось, что этой ожившей кукле ростом с девочку лет восьми больше подойдет старомодное платье с рюшами и кружевами, только выцветшее, какое можно увидеть в витринах музеев. Мне стало не по себе. Девочка, не вставая со стула, сделала что-то типа книксена и поклонилась.

– Я Филогана Барилья, красивая барышня. Взрослые зовут меня Филу, потому что так удобнее.

Я тоже сделала поклон, пытаясь взять себя в руки. Девочка своим видом отталкивала и пугала.

– Я Тара Элон.

– Тебя тоже ели демоны? – Девочка уставилась на меня и, если б она не моргнула, я бы снова начала думать, что она ненастоящая.

Я мотнула головой растерянно, вспоминая то, что рассказывал мне Линден про освобождение несчастных из лап демонов.

– Н-нет, нет. Я здесь по другому поводу.

Девочка грустно вздохнула и, оставив куклу на коленях, уставилась в пол.

– Меня здесь все боятся. Я чудище. И никто не говорит, где мама и папа.

Сквозь жутковатую хрипоту в голосе девочки я услышала искреннюю грусть и детское отчаяние. Стало стыдно за собственное малодушие. Я присела на корточки перед стулом, ножки девочки в красных старомодных сандаликах в полах распахнувшегося халата были совсем худенькими, будто две спичечки.

Я взяла «глиняные» маленькие ручки в свои и заглянула ей в глаза, снова преодолевая дурацкое отвращение. Перепрыгнула через него, словно взбежала в горку, и стало легче. Это все равно был только ребенок, маленький и несчастный, настрадавшийся.

– С чего ты взяла, Филу? Ни капельки ты не чудище! Удивительная? Да. Красивая? Да. И сильная! Ты демонов одолела: они мертвы, а ты жива! И все будет хорошо, у тебя точно все будет хорошо!

– Правда? – Радость будто прибавила свежести глиняному личику.

– Абсолютная правда!

– А мама и папа?

– Прости, я ничего про них не знаю. Я сама долго болела.

– Но ты выздоровела, – улыбнулась девочка. – Значит, и я выздоровею.

– Обязательно! – Я сжала ладошки, поражаясь плотности кожи, она была словно не совсем человеческая. – Вырастешь большая и красивая и будешь гонять демонов драным веником, если попадутся. А они испугаются и убегут.

Девочка рассмеялась, кашляюще, лающе, словно разучилась это делать, и ее легкие забыли, как расширяться. Я заглянула в голубые глаза, столкнулась со зрачками-гвоздиками. И будто провалилась в них – меня втянуло.

Я слышала этот странный смех, как из глубины колодца, телом чувствуя себя в больнице, а сознанием пролетая черные губчатые лабиринты, теряясь в замысловатых геометрических структурах.

Вдруг что-то сверкнуло красным и синим. Видение прекратилось. Это Гельвасий положил девочке лапы на колени, оказавшись сверкающей фиолетовой стеной между мной и ее лицом.

Еще улыбаясь, но чувствуя себя странно, я поднялась на ноги. Энергии стало сильно меньше, захотелось прилечь. А девочка спрыгнула со стула.

– Еще увидимся, Тара! Ты хорошая!

Филу помахала мне рукой и пошла в коридор, словно ожившая глиняная кукла.

– Надо же! – Рядом со мной остановилась полноватая медсестра, ниже меня почти на голову, с добрым лицом и завитками каштановых волос из-под голубого чепца, очень нормально живая после странной девочки.

– Вы первая, кто заставил Филу рассмеяться! – сказала она и спохватилась. – Ой, Тара Элон, это вы! Вы встали? Вам надо помочь?

Другие в холле обратили на нас внимание. А меня повело. Еще не хватало в обморок перед всеми грохнуться!

– Нет, спасибо! Со мной все нормально. – Я растянула губы в вежливую улыбку, не подавая виду, что от контакта взглядом с девочкой мне до сих пор нехорошо.

Кивнув, я прошла дальше по коридору к своей палате, подальше от липнущих взглядов. Но медсестра, будто прилипчивая поклонница какой-нибудь звезды, пошла за мной, назойливо разглядывая меня и улыбаясь.

– По документам, Филу пропала, когда ей было восемь, но на деле ей уже почти триста лет, – добавила она.

– То есть как?! – поразилась я.

Гельвасий подсунул холодную голову мне под ладонь. Это было вовремя: с ним я почувствовала уверенность в ногах; сумбур в груди и голове стал потише. Казалось, в ладонь из макушки орфа потекла прохладная энергия плазмы.

– Мы все в шоке. Она была дочерью преподавателей академии, не уберегли детку, – вздохнула медсестра. – Хотя что и говорить, когда не было здесь плазменного купола, время от времени хищники Скйардена кого-нибудь похищали.

– А есть еще кто-то из выживших, кхм, такого же возраста?

– Нет. – Медсестра мотнула головой. – Столетние были, и то не очень много. Больше современных. Но никто не догадывался, что демоны устроили целый бизнес на людских душах. Спасибо вам, Тара! – Она низко мне поклонилась. – За спасение всех! Я молюсь за вас! Так рада, что вы поправляетесь!

Мне стало неловко.

– А что будет с Филу? – спросила я, чтобы перевести тему с дифирамбов.

– Решают. Видели чиновников? Юристы королевские. Кого тут только не наехало! Родственников ищут, документы, связи, даже кровь проверяют. – Медсестра перешла на шепот. – Но вряд ли найдут кого-то по линии Филу. За триста лет-то! И знаете что? – Она оглянулась и, приподнявшись на цыпочки, потянулась к моему уху. – Даже если найдут, вряд ли кто забрать захочет. Только если король прикажет, тогда куда уж деваться…

– Почему? – так же шепотом спросила я.

– Плохо всем от нее. Как кто поиграет с девочкой, познакомится поближе, потом хоть под капельницу.

Угу, значит, это было не только со мной.

– Я думаю… – Глаза медсестры забегали. – Да и другие болтают, что за триста лет она, может, и перестала быть человеком. Может, она и вовсе не человек, только по виду. А вы как считаете?

Я отстранилась от нее и сказала:

– Да ладно вам! Это ребенок. Триста лет в аду, каково это? И вы хотите, чтобы она сразу стала на одной ножке скакать и песенки петь всем на радость? Нетерпение… – Я попыталась вспомнить, что говорил Растен, но сказала, как пришлось: – В общем, нетерпение всем во вред, особенно в магической академии. Апельсин за день не созреет, хоть тысячу солнц на него направьте. В зрачки ей просто не смотрите.

– Вы думаете? Хорошо, не буду. И всем скажу, – взволнованно забормотала женщина, кланяясь многократно и отступая. – Спасибо вам! Спасибо!

– Не надо. Прекратите.

– Ну как же, вы наша героиня, Тара Элон! Значит, вы все верно говорите!

Это был уже перебор. Я развернулась и пошла в свою палату.