Экономика «Годов Памяти»:

Стеклянная женщина расплачивается кристаллизованным временем. В её распоряжении находятся «линзы воспоминаний» — прозрачные, тонкие, как слюда, пластинки, внутри которых запечатаны чужие прожитые годы (чаще всего выкупленные у умирающих аристократов или проигравшихся в прах поэтов).

Для Системы Магазина и Изнанки эти пластинки — ликвиднейшая твёрдая валюта: воспоминания можно сжигать как топливо в генераторах, скармливать тварям или пересаживать клиентам в качестве фальшивого жизненного опыта.

Аномальные способности:

Режущее присутствие: Воздух в полуметре от неё насыщен микроскопической стеклянной взвесью; обычная органическая ткань покрывается невидимыми порезами, если подойти слишком близко без защитного экрана.

Фрактальные торги: Способна заглянуть в отражение покупателя и назвать точную цену самой сокровенной вещи, о которой тот боится вспомнить.

ОТНОШЕНИЯ С ДРУГИМИ ПЕРСОНАЖАМИ

Денис Кротов:

Находит кассира удивительно занятным образцом. Ей импонирует его наглая манера грохать деревянной шваброй по прилавку перед носом древней знати и задирать цену на пустом месте. Для неё Денис — «мальчик с очень звонким, правильным щелчком кассы». Она не прочь выкупить его собственное детство или память об общаге.

Фина (Швабра):

Объект непреодолимого фетиша и вожделения. Фина пахнет «чистым листом» — её заводской сброс памяти для Стеклянной женщины подобен абсолютной тишине, по которой дива тоскует 140 лет. Черные костяные шишки Фины она считает идеальным природным материалом для глушения звука и готова отдать за них целое состояние.

Шамхат (Сестра Зависимости):

Относится к ней с подчеркнутой, осторожной дипломатичностью. Знает древнюю силу Вавилона и понимает, что золотая нить Шамхат способна связать и обездвижить даже жидкое стекло.

Толик (Голова в банке):

Глубокое брезгливое презрение. Называет его «овощной банкой с вульгарной акустикой». Впрочем, Толиково хриплое эхо сквозь стекло иногда заставляет её грани забавно резонировать на низкой ноте, что её слегка веселит.

Кот Котя:

Крайняя настороженность. Котя — кот, а коты имеют дурную привычку сбрасывать хрупкие стеклянные предметы со столов и полок. Держится от рыжего на безопасной дистанции в два метра.

АНАЛИЗ И ПРОВЕРКА НА «ЖИВОСТЬ»

Внутреннее противоречие:

Она насквозь фальшива (состоит только из чужих отражений) и одновременно пугающе искренна в своём страдании от вечной оперной какофонии. Мечтает обрести покой и тишину, но не может перестать скупать всё более громкие, яркие и кровавые осколки чужих трагедий.

ПРИМЕЧАНИЕ ТЕРМИНАЛА СИСТЕМЫ

[ОБЪЕКТ: СТЕКЛЯННАЯ ЖЕНЩИНА / КЛИЕНТ #114-GLAS]

[ПЛАТЁЖЕСПОСОБНОСТЬ: АБСОЛЮТНАЯ (ЭКВИВАЛЕНТ: ПАМЯТЬ / СУБСТАНЦИЯ ЭФИРА)]

[ВНИМАНИЕ КАССИРУ]:

1. При расчёте слитками памяти проверять прозрачность на просвет лампы «Заря». Мутные осколки с желтизной браковать (содержат бытовой склероз и старческую деменцию, дисконт 80%).

2. Не позволять объекту подолгу заглядывать в зеркало задней витрины — возможна кристаллизация и приватизация витринного фонда торговой точки.

3. Продажа частей тела действующего персонала точки КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНА (статья 12, пункт 4: «Разбазаривание основного фонда»).

Глава 11

Твердая переговорная позиция

Элеонора перестала дёргаться.

Я ждал, что она будет цепляться дальше, торговаться, звать меня мальчиком, грозить своими пражскими связями. Так ведут себя все, кого прижало к краю: сначала злятся, потом предлагают деньги, потом плачут.

Она пропустила сразу два этапа. Колено уже ушло за обод, правая рука без двух пальцев лежала на чугуне, а она взяла и выпрямила спину. Насколько позволяло то, что от неё осталось. Подняла подбородок, повела плечами, и грани на них легли ровно, как ложится складка на хорошем пиджаке.

— Мальчик в синей жилетке, — сказала она, и голос снова собрался в один, низкий и спокойный. — Я сорок лет выходила на поклон в Сословном театре. Просить у тебя я не буду. Не дождёшься.

— Я и не жду, — честно ответил я.

Она меня уже не слушала. Набрала воздух, хотя дышать ей было нечем, и запела.

Я эту мелодию знал. Её знает любой, у кого хоть раз в маршрутке играло «Радио Классика», а водитель ленился переключать. Дворжак, «Русалка», песня к луне. «Měsíčku na nebi hlubokém…» Чешские слова шли мягко, с шипящими, как вода по камням. Первые две строчки она взяла так тихо, что я почти не услышал их за гулом генератора.

А потом жерло подхватило звук.

Люк сработал как граммофонная труба. Голос ушёл вниз, ударился там обо что-то огромное и пустое и вернулся наверх в десять раз громче, с чугунным эхом. Вентиляционная решётка под потолком задребезжала. Где-то в районе подсобки звякнула крышка от чайника. Я был уверен, что сейчас этот голос выходит через вытяжку на крышу и разносится по всему Веретейскому тупику, по девятиэтажкам, по гаражам.

И где-то на шестом этаже тётка в бигуди сейчас садится в кровати и не понимает, откуда у соседей такой хороший телевизор.

Фина рядом со мной не двигалась. Она смотрела на Элеонору, слегка наклонив голову, как всегда, когда не понимает происходящего. Только пальцы у неё дрогнули и начали отстукивать по бедру такт.

Элеонору тянуло дальше. Второе колено ушло за край, бёдра легли на обод. Там, где хрусталь коснулся раскалённого чугуна, он не потёк, как я думал, а начал краснеть. Медленно, снизу вверх, как спираль в старом обогревателе, когда его только воткнули в розетку. Багровый цвет переходил в оранжевый, оранжевый ссветлел до жёлтого…

И в итоге осколки вспыхивали белым, таким белым, что на него больно было смотреть, и лопались. Негромко, с сухим треском, рассыпаясь на мелкие искры. Искры уносило тягой в жерло, как пепел в печную трубу.

Она пела и при этом держалась. Целой левой рукой и остатком правой она скребла по кромке люка. Стеклянные ногти скрипели по чугуну, высекали снопы искр и оставляли на металле борозды, глубокие, ровные, будто кто-то вёл резцом по токарной заготовке. Я потом проверял, эти борозды остались. Пальцем можно было нащупать.

Голос поднимался. Каждая новая фраза брала на полтона выше прошлой, и я перестал различать слова, остался только звук, тонкий, режущий, на той частоте, на которой у меня в детстве свистел старый телевизор «Рубин», если бабушка забывала его выключить из сети. Зубы заныли. Лампочка под потолком щитовой, дежурная, сороковаттная, в решётчатом плафоне, вдруг тонко звякнула в ответ. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как по её колбе бежит трещина.

На самой верхней ноте лампочка лопнула.

В темноте, в одном рыжем свечении из жерла, Элеонора на секунду стала целиком белой, от плеч до макушки, как фигура из фольги в прожекторе… Нота оборвалась.

И люк закрылся сам.

Тяжёлая крышка с клеймом «1978» сорвалась с петель стопора и рухнула вниз с таким грохотом, что я отшатнулся и врезался лопатками в косяк. По полу прокатился удар, пол ушёл из-под ног на сантиметр и вернулся. Внутри крышки что-то провернулось, лязгнуло, и по кругу, один за другим, с глухим стальным чавканьем встали на место ригели.

Я однажды стоял в отделении Сбера, когда инкассаторы закрывали хранилище. Звук был тот самый, только помноженный на чугун и семьдесят восьмой год.

Стало тихо.

Я считал про себя, потому что больше нечем было заняться. Раз, два, три. Генератор за стеной молчал, холодильники в зале не гудели. Я слышал, как у меня в кармане тикают дедовы часы, и это был единственный звук на весь павильон.