Я подошёл к окошку и выглянул сквозь армированное стекло.

У гаражей, со стороны сквера, шёл человек. Высокий, тонкий, в бархатном фраке цвета ночного неба, если ночное небо в Чернопрудово когда-нибудь бывает таким чистым. Белоснежная манишка, светлая настолько, что в рыжем свете фонаря от неё было больно глазам. Тонкие замшевые перчатки. На плечах лежала тяжёлая оперная пелерина, а когда он поворачивался, из-под неё вспыхивал алый шёлковый подбой, как рана. В руке трость, чёрная, с серебряным набалдашником в виде маленькой птички, разинувшей клюв.

Посреди дороги у гаражей раскинулась широкая лужа. Через неё перепрыгивают, обходят по бордюру, ругаются, но лужа неизменна, как налоговая. Человек во фраке остановился перед ней, двумя пальцами брезгливо приподнял полы пелерины, будто дама юбку, и перешагнул. Изящно, одним длинным шагом, не замочив ни подошвы.

Сам он стоял прямо, ровно, с поднятым подбородком. А тень на асфальте у его ног заломила руки над головой, картинно, как в немом кино. Потом опустила их и беззвучно захлопала в ладоши. Потом поклонилась.

— Лер, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты видишь, что у него с тенью?

— Вижу, — сказал голос Леры из-за кофемашины, и я услышал, как она прижала ладонь к груди, туда, где под водолазкой висел кулон. — У него тень… не знаю, с обратным билетом.

Человек подошёл к двери. Стукнул в стекло тростью. Тук, тук-тук, тук-тук-тук, бравурно, с подскоком, и я узнал ритм, хотя я в жизни не был на балу.

Полонез. Такой играют на последнем звонке в школах, когда выпускники ходят парами по актовому залу.

Я приоткрыл амбразуру.

Лицо у него было неправильным. Это я понял, ещё когда он не начал говорить. Моложавое, гладкое, с тонкими усиками и тёмными бровями, в глазу монокль на шёлковом шнурке. Но кожа была слишком белой, будто не естественный цвет, а грим, густой, театральный, и лицо этим гримом двигало слишком… сильно. Когда он улыбался, улыбка доходила почти до ушей. Когда он поднимал брови, лоб собирался складками, как занавес.

— Мальчик! — воскликнул он.

Голос ударил в стекло и отскочил эхом. Не одним эхом, а целым залом. Где-то за его спиной, в тумане, будто откашлялась невидимая галерка, кто-то зашуршал программкой, кто-то вздохнул. Хотя за его спиной были только гаражи и мусорные баки.

— Хранитель сокровищницы! — продолжил он с таким надрывом, будто пел финальную арию. — Время есть песок, утекающий сквозь пальцы вечности! Я знаю, что ларец Великой Элеоноры у тебя! Назови свою цену, пока колесо фортуны не провернулось!

Чё он вообще несет?

— Доброй ночи, — вежливо сказал я. — Магазин «Продукты 24». Вы по поводу хлеба или сигарет?

Он моргнул. Лицо у него… споткнулось, на долю секунды обвисло, как маска, с которой сняли нитку, потом снова собралось.

— Ты шутник, — сказал он, уже тише. — Это прелестно. Пан Карел. Я звонил вам.

— Я помню. Вы бросили трубку, не дав мне…

— Я торопился! — Он воздел руки, и тень на асфальте тоже воздела, а потом её руки продолжили подниматься, вытягиваясь на дверь, на стену, почти до вывески. — Я всегда тороплюсь, мальчик. Искусство не ждёт. Ты позволишь мне войти? Мне нужен ваш… — он наморщил нос, — ваш Ночной Приют. Я заплачу по тарифу. Не будем обсуждать дела великой женщины через эту… щель.

— Снимите, пожалуйста, перчатку, — сказал я, — и покажите руку.

Пальцы сегодня проверять было не обязательно, но я решил убедиться чисто для себя.

Пан Карел элегантно стянул правую перчатку зубами. Пять пальцев, длинных, пианистических, ногти отполированы до блеска. Я посчитал два раза.

— Повернитесь лицом к свету. Лоб.

Он откинул волосы со лба, как актёр на фотосессии. Никакого третьего глаза. Гладкая кожа, белила, тонкая морщинка.

Маркеров Особняка и Промтеха у него тоже не оказалось.

— А тень?

— Что тень? — оскорбился он.

— Она хлопает.

— Это публика, мальчик. Она всегда со мной. Ты же не станешь требовать, чтобы я оставил публику за дверью?

На мониторе мигнуло.

ТЕНЬ ГОСТЯ: ОТДЕЛЬНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ.

КЛАССИФИКАЦИЯ: СОПРОВОЖДАЮЩЕЕ ЛИЦО (ЗРИТЕЛЬ). ГОСТЕМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ.

Как с медведем Пуговки, подумал я. Спутник не гость. Правила одни и те же, просто публика у всех разная.

— Я даже внесу предоплату, — сказал он.

— Э, нет, предоплата не тре…

Не дождавшись ответа, он высыпал в лоток горсть монет. Тяжёлых, жёлтых, с чьим-то профилем в лавровом венке.

Ну… раз сам дает, чего бы и не взять. Будем считать чаевыми.

Терминал пискнул, переварил и показал сумму в рублях с таким количеством нулей, что я на секунду забыл, как дышать. Я отодвинул засовы.

Пан Карел вошёл в магазин как на сцену Ла Скала. Остановился на пороге, оглядел стеллажи с лапшой, холодильник с пивом. Взгляд зацепил Котю на холодильнике, Фину в синей жилетке. Лицо у пана на секунду выразило такое глубокое страдание, будто его заставили выступать в доме культуры при птицефабрике.

— Боже, — сказал он. — И она сюда пришла. Сюда.

— Здесь чисто, — сказал я. — Стажёр моет восьмёркой.

Фина за его спиной подошла к двери, где он прошёл, и задумчиво посмотрела на два грязных следа от его ботинок. Видимо, у лужи он всё-таки зацепил краем. Тень Пана Карела, которая расползлась по линолеуму на полмагазина, заметила её и вдруг сделала ей низкий, глубокий реверанс.

Фина посмотрела на тень, наклонила голову и в ответ сделала очень аккуратный книксен. Потом пошла за тряпкой.

— Ваша служанка изумительна, — заметил Пан Карел, проводив Фину взглядом. — Прелестное творение.

— Она стажёр, — сказал я. — По договору.

Он подошёл к прилавку. Ларец стоял между нами, и Пан Карел смотрел на него так, как Толик смотрел бы на открытую бутылку. Перчатка у него на левой руке дрогнула и потянулась к хрусталю.

— Не трогайте, пожалуйста, — сказал я. — Это товар.

— Товар. — Он отдёрнул руку, как от ожога. — Ты называешь это товаром. Что ж. Хорошо. Будем говорить на твоём языке, мальчик, языке приказчиков.

Он запустил руку под пелерину и бросил на прилавок кошель. Тяжёлый, бархатный, перетянутый шнуром. Внутри звякнуло так, что у меня в желудке откликнулась жаба. Следом лёг пухлый конверт, из которого торчали векселя с гербами и золотым обрезом. «Wiener Okkult-Bank», прочитал я на верхнем.

— Здесь состояние, — сказал Пан Карел, и за его спиной невидимый зал ахнул. — Годовой бюджет этого убогого поселения! Дукаты, полновесные, венецианской чеканки. Векселя Венского банка, которые принимают во всех порядочных домах от Лиссабона до Петербурга. Но поезд на Вену уходит на рассвете, курьер ждёт меня на перекрёстке, и если я опоздаю…

Он щёлкнул пальцами. Звук вышел гулким, как удар литавр.

— Десять секунд на подпись, мальчик. Сейчас или никогда.

Вот тут я, наверное, должен был испугаться или обрадоваться. А я успокоился. Потому что понял, что этот покупатель мне знаком. Не лично, а как тип.

Я видел его уже раз сто. В десятой версии: мужик в кожанке у кассы в пятницу вечером, который суёт пятитысячную и орёт «давай быстрее, я опаздываю, сдачу не надо, давай коньяк». А потом выясняется, что пятитысячная фальшивая, или коньяк он уже держал в кармане, или «сдачу не надо» значило «сдачу не надо пересчитывать». Тот, кто торопит, всегда что-то прячет. Это первое, чему учит касса, раньше, чем как менять ленту.

— Сейчас подумаю, — сказал я и не торопясь поправил бейджик.

— Девять, — сказал Пан Карел.

— А курьер на каком перекрёстке? У нас их три. На Веретейском светофор с октября не работает, он там может долго стоять.

— Восемь!

— У нас регламент, — сказал я, нагибаясь за прилавок. — Перед крупными сделками положен дегустационный комплимент от заведения. Без него Терминал операцию вообще не пропустит. Тест на совместимость, так сказать.

Я вытащил пластиковый стаканчик, повернулся к стеллажу и, загородив банку спиной, открутил жёлтую крышку. Толик открыл рот, чтобы заорать, но увидел мой взгляд и… рот закрылся.