Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось смятение – смесь благодарности, стыда и той самой нежности, ради которой я был готов пожертвовать всем, что имел.

А кровь на моих губах медленно засыхала, оставляя привкус, который, кажется, я буду помнить ещё очень долго.

Привкус того, что я потерял.

Привкус того, что выбрал.

Глава 5

Глава 5

Я звонила ему уже, наверно, в сотый раз.

Гудки, гудки, гудки – и снова тишина, глухая, беспощадная, разрывающая последние остатки моего самообладания.

- Ну возьми же трубку, - шептала я в пустоту, вглядываясь в экран телефона так, будто от одной моей воли зависело, отзовётся ли сын.

Часы показывали далеко за полночь, а Саши все не было. Не было и вестей от него – ни звонка, ни сообщения, лишь ледяное, беспросветное молчание.

Я металась по квартире, как раненая птица, не находя себе места. Мысли рисовали одну картину страшнее другой – а что, если он попал в беду? Если что-то случилось? Мой мальчик, мой мальчик, где ты?..

Коля давно уснул, свернувшись в комочек на своей кровати, словно хотел этой позой защититься от всего мира. А я всё сидела в прихожей, на низкой банкетке, вслушиваясь в каждый звук за дверью, в каждый шорох на лестнице.

И когда наконец щёлкнул замок, я, не помня себя, вскочила на ноги, ощущая, как они трясутся от нахлынувшего облегчения.

Саша стоял на пороге.

Хмурый. Разбитый. С каким-то потухшим, безжизненным взглядом, который у своего прежнего, жизнерадостного мальчика я не видела никогда.

Он молча и сосредоточенно стягивал обувь, даже не глядя в мою сторону, как будто меня тут вовсе не было.

- Ты почему не отвечал на звонки?! – вырвалось из меня обвинение помимо воли, смешавшись из облегчения и злости, страха и боли. – Где ты был, Саша?! Я чуть с ума не сошла!

Сын поднял на меня глаза – и в них не было ни капли вины, лишь горькая, взрослая усталость, которой не должно быть у пятнадцатилетнего парня.

- Хотел убедиться, - процедил он сквозь зубы, - что у меня больше нет отца.

Слова упали, как камни в стоячую воду – тяжело, беспощадно, разбивая остатки моего сердца в мелкую крошку.

Он прошёл мимо меня в комнату, а я, наконец, разглядела то, что раньше скрывала полутьма прихожей.

Кровь.

На костяшках его пальцев – алые, запёкшиеся пятна.

- Что ты сделал, Саша?! – выдохнула я в ужасе, чувствуя, как земля вновь уходит из-под ног, как это уже было несколько часов назад - там, на кухне, среди трёх кастрюль и запаха убежавшего супа.

Он остановился, но не обернулся.

- То же, что он сделал с тобой, - произнёс глухо и безучастно. – Ранил. Жаль, что так мало.

Я шагнула к нему, не думая, не рассуждая – просто обняла, крепко, изо всех сил, будто хотела вобрать его обратно в себя, спрятать, защитить от всего мира, который сегодня обрушился на нас обоих безо всякой жалости.

Саша замер в моих руках. Не отвечал на объятие, но и не отталкивал – просто стоял, будто окаменев, будто ему было всё равно на то, что происходит вокруг.

А потом вдруг резко вырвался.

- Справимся, мам, - бросил он коротко и, отвернувшись, натянул наушники, которые болтались у него на шее.

Я знала – этим жестом он отгораживался. Уходил в мир музыки, в котором хотел потеряться и раствориться. Спрятаться ото всех бед.

И я не имела права ему мешать.

Он лёг на диван, свернувшись в клубок, спиной ко мне, и я поняла – сегодня больше ничего у него не выпрошу. Ни слова, ни жеста, ни капли откровенности.

Больно было до онемения, до тупой, ноющей пустоты внутри. Но я заставила себя признать – нам всем сейчас просто нужно пережить эту ночь. Нужно просто выжить. А разговоры, объяснения, боль – все это подождёт до утра, до того момента, когда мы хоть немного придём в себя.

Я на негнущихся ногах пошла к себе в спальню.

И там меня подстерегала новая ловушка.

На тумбочке, рядом с кроватью, лежали Пашины часы. Забытые второпях, ведь он так хотел поскорее сбежать из этого дома, из семейной клетки к своей новой жизни, к своему новому счастью.

К своей настоящей любви.

А может, оставил их тут специально, ведь эти часы подарила ему я – на пятнадцатилетие совместной жизни.

Я взяла их в руки, и что-то внутри меня оборвалось окончательно.

Я отчаянным жестом смахнула часы на пол и шагнула к шкафу. Распахнув дверцу, убедилась – там, на плечиках, аккуратно, как он всегда любил, все ещё висели его рубашки. Свитера. Тот самый серый кардиган, который он любил надевать по выходным в холодное время года, устроившись с книжкой в кресле у окна.

Я не знала никого, кто в кардигане выглядел бы так же элегантно, как мой муж.

Мои губы дрогнули в беспомощной, горькой улыбке.

От одежды пахло его парфюмом – терпким, немного дымным, с нотами хвои и влажной земли, тем самым, что я дарила ему уже много лет, потому что он не воспринимал на себе никакой иной запах. И эти духи в моей памяти, в моей душе всегда были связаны именно с ним.

Этот аромат ударил меня сильнее, чем пощечина.

Он был живым напоминанием о том, что здесь, в этих стенах, ещё вчера жил муж. Отец. Человек, с которым я делила постель, завтраки, планы на будущее, мечты о даче и лете.

А сегодня остался лишь этот запах. И горечь воспоминаний длиной в семнадцать лет совместной жизни, которые он перечеркнул так легко.

Я не могла сдержаться.

Я взяла в руки одну из его рубашек – ту самую, синюю, в которой он был на дне рождения Коли месяц назад, - и прижала её к себе так, как обычно прижимают к себе живого человека. Как будто ткань могла заменить объятие, которого мне не суждено больше испытать.

Уткнулась лицом в мягкую, знакомую фактуру, вдыхая этот запах и – возможно, в последний раз - разрешила себе плакать.

По-настоящему. Без остатка. Без попытки держать лицо, без необходимости быть сильной для детей, для себя самой, для всего мира.

Слезы текли, не переставая, обжигая щеки, срываясь с подбородка, впитываясь в ткань его рубашки, которая теперь пахла не только им, но и моим горем.

Я плакала так, как не плакала, наверно, никогда в жизни – взахлеб, содрогаясь всем телом, обнимая пустую оболочку человека, которого больше не было рядом. Плакала о семнадцати годах, что мы прожили вместе. О детях, которых мы вырастили вдвоём. О мечтах, которые строили на двоих, а теперь они рассыпались, как карточный домик, от одного порыва предательского ветра.

Плакала о себе – о той женщине, которую бросили, растоптали, выкинули за ненужностью, будто старую, надоевшую вещь.

Сама не знала, сколько времени просидела так, обнимая эту рубашку, будто в ней ещё оставалась хоть капля жизни, хоть капля его тепла.

В какой-то момент слезы иссякли, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную пустоту. И, видимо, именно в этой пустоте я и уснула, так и не выпустив из рук эту чёртову синюю рубашку. *** Я проснулась от какого-то шума.

Сквозь сон почудилось, будто кто-то ходит по комнате, открывает дверцы, что-то перекладывает.

Я разомкнула тяжёлые, опухшие от слез веки – и на миг мир вокруг показался прежним.

Обычным.

Родным.

Паша был в спальне.

Стоял у шкафа, спиной ко мне, в той же одежде, в которой уходил вчера. И на одно короткое, обманчивое мгновение мне показалось – ничего не случилось. Не было вчерашнего кошмара. Не было тех страшных слов на кухне, не было пропитанного отчаянием запаха его рубашки, не было слез, разъедающих душу.

Он просто вернулся домой. Как всегда. Как каждый вечер за эти семнадцать лет.

Сердце на секунду зажглось радостью – глупой, отчаянной, готовой поверить в любую ложь, лишь бы вернуть все на свои места.

Но он обернулся.

Обернулся, потому что почувствовал – я проснулась.

И этот взгляд, этот короткий, отстранённый взгляд разрушил хрупкую иллюзию быстрее, чем я успела в неё поверить.

- Я за вещами, - бросил он коротко, безучастно, будто говорил с совершенно посторонним для себя человеком.