Как светло волнуюсь и сажаю черные кляксы! Все во мне вдохновенно дрожит, радостью за тебя! Ты _м_о_ж_е_ш_ь, ты — _д_о_л_ж_н_а! Но помни: никогда не пиши в сильном волнении и, тем более — спешке, иначе будут «кляксы»! А вот так, покойно, как писала «Ячмени» (яшная ты моя!) как сейчас читал — лезла через забор… (всю видел) солнце… земляника… Так. Отлично дала, как стояла под деревом, и — свето-тени, и синее, и _с_и_т_ц_ы… (!!) ах, ты, умница! — что сказала, Ольга! — _в_с_е_ можешь. Но надо окрепнуть. Да, Оля, так и надо, будто любимому говоришь, шепчешь, которого нельзя же обманывать. Тогда _в_с_е_х_ «обманешь»: все поверят в творческие _Т_в_о_и, тобой созданные образы! Чудеска! Да разве Ваня твой мо-жет обмануться?!.. ошибаться?.. В чем-угодно, только не в этом: Да, да, да: подлинная, творящая! О, ты сделала огромные успехи, ты — окрепла, насыщена, (не замечая того!) — вот _И_т_о_г_ дум, страданий, _л_ю_б_в_и… терзаний… срывов, ласканий, моих тебе _п_е_с_е_н… за эти 7 лет! Да. Они, эти 7 лет — _н_е_д_а_р_о_м. Но, Оль, если были мы бережней… как бы _н_а_с_ы_т_и_л_а_ ты эти 5 недель — не меньше этого 7-летия. Верь мне, Оль. Любимую… единственную… — могу ли, дерзну ли обмануть?! Все у тебя. И живопись не уйдет, — как отступление, отдых, разгон, трамплин. _В_с_е_ можешь. Не спеши только. Распределяй, _ц_е_н_и_ время. И «Богомолье» переведешь. Без контроля, к черту! Когда _с_а_м_а_ найдешь нужным, — запросишь, по своей волюшке. Оля — пиши тогда, когда успокоишься (как эту прогулку в Wickenburgh^[188]) — и _н_а_й_д_е_ш_ь_ все. Этот твой 4-листник я целую. Я его выну, наклею, вставлю в особую рамочку, повешу к _С_в_я_т_о_м_у. Ах, как бы вот сейчас, светло хотел сесть у твоих ножек и прижать голову к твоей груди, и смотреть в глаза твои и гладить лобик твой! И вливаться глазами в эти губки, в твой покоряющий и влекущий рот!.. _р_о_т, не ротик. Свежий, сильный и какой же полный особых чувств и _м_ы_с_л_и… Рот твой, желаний!..

Ольга, истинный художник! — если удержишь м-е-р-у, найдешь «покой и волю». Читай, вчитывай себя в Пушкина! Какое у тебя издание? Напиши скорей. Я хотел бы послать тебе… лучшее, если найду. Какое счастье _т_в_о_р_и_т_ь. Какое счастье любить! Но какое же безмерное счастье когда и любимая, и любящая — созвучна, _т_в_о_р_и_т! И _т_а_к_ все постигает, как и ты, когда — _р_О_в_н_я, того же _ж_и_т_а! Люблю, так же — больше, чем тогда… в 41! Оля — ты моя, вся. Оля будем вместе — в чудесном мире! Оля, я сейчас послал пневматик той пианистке⁵⁸⁶: уезжаю, не приходите — пришлось по требованию врача уехать на отдых. Ну, ее, к черту! Я хочу чтобы ничто не мутилось во мне. Только ты — _ч_и_с_т_а_я, вся во мне.

[На полях: ] Белый цветочек — от доброй Юли, — я посылаю его тебе, — знак чистоты творчества твоего. Взял его со священной полки, у икон.

Раздраженный никогда не должен говорить о важной. Так и писать: никогда в повышенном волнении, а в светлом.

Оля, верь мне! Мы будем вместе петь, «веленью Божию послушны»!⁵⁸⁷

Как счастлив, что могу, и вправе, по совести _т_а_к_ сказать тебе, мой дар!

Оля, пиши, не думая, что пишешь для печати! Никогда, забудь. Тогда больше свободы и — _с_е_б_я, воли твоей и _п_о_к_о_я!

Я все тебе написал с полным сознанием ответственности, _б_е_з_ _з_а_п_а_л_а. Пусть ты — _в_с_е_ во мне, но в этом я хладен, и уравновешен: ты — _н_а_с_т_о_я_щ_а_я! Я никогда не ошибался в тебе. Ваня

Твой всегда, вечно Ваня, Тонька, безумец, и ровный, думающий, тебя хранящий Ванёк, Ванечек, Ваничка. И. Ш.

[Приписка на конверте: ] 2 книги шлю, помимо издательства. Брошено в ящик на почте 12.VII.46 в 9 ч. Вечера. Побежал сам.

135

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

14. VII.46

Ванюша, радость моя, светик, как бы хотелось тебя обнять ласково, пригреть и отогреть, чтобы с тебя сошла корочка злобы, которую чую в твоем молчании. Милушка, ты ведь не такой, ты мой ласковый, нежный и ты любишь и понимаешь и жалеешь Олю. Если бы я была около тебя и ты бы увидел мою нежность к тебе и ласку и правду быть чутким, то ты бы внял мне и заплакал радостно, изжил бы свою злость на меня. Ты не пишешь мне и пытаешь меня. За это время ты несомненно уже получил и мои ягодки и березку с крестом, и мой «реверанс» тебе⁵⁸⁸. И ни звука. Ну, не важно, не важно. Я ласково глажу тебя и целую сердечко. Вчера видела сон: ты, О. А. и я. Ты меня коришь чем-то, чем-то мною сказанным и тобой злостно истолкованным. Я отчаянно несчастна, т. к. не могу доказать тебе, что ты не прав. Доведенная до крайнего огорчения, говорю О. А.: «Ну, скажите Вы, как объективный свидетель, ну что я могу сделать?» И она спокойно так: «Да, это часто у него так бывает, Вы не огорчайтесь и знайте для себя, что Вы — правы, в этом и есть для Вас утешение, а я это так хорошо понимаю».

Я оборачиваюсь к О. А. и говорю в слезах: «О. А., успокойте его Вы! Вы знаете, что я не виновата!» И проснулась. Мне тягостно, что от тебя нет писем. Э_т_и_м_ ты ничего хорошего не достигаешь. Конечно, я не велика птица, но все же для моего-то чувства больно, что не могу начать работать. Ты не даешь мне. Пока кончаю.

15. VII.46 Два твои письма от 11.VII⁵⁸⁹. Я в отчаянии. Когда же кончатся эти уколы. На главное ты не ответил: как реагирует твоя болезнь на капли. Ты только приписал: «Перестал принимать капли и стало лучше». Но это же у тебя от злого — «хуже, мол, стало от твоего лечения!» Я давно заметила, что все мое тебе — плохо. Меня бесит это твое упреканье за театр. Спроси, пожалуйста, Ксению Львовну, как трудно мы достали билеты и как я просила ее купить «для И. С. _с_а_м_ы_й_ лучший, хоть за 1000 фр.». Не веришь — не надо! Будет!

И еще: что это такое «амурничаешь»?⁵⁹⁰ Как тебе не стыдно?! Вот раз навсегда:

Не говоря о себе лично (т. к. у тебя видимо сложилось свое мнение обо мне!) — касательно д-ра Клинкенберга вообще: это прекраснейший и чистейший человек, которого я чту, и люблю свято его труженическую чистую душу. «Амурничать» — никак к нему не приложимо. И ко мне он относится помимо всяких этих низеньких чувствиц. А в частности и в данном случае почему о нем не пишу: — потому что он в Швеции.

Это объяснение дано тебе, однако, не для реабилитации себя (этого не сделала бы из уважения и к нему, и к себе), но только для того, чтобы показать тебе, как ты можешь толковать на свой лад. И так все! Ваш Париж с его грязненьким подходом ко всему презираю. В кафе в Утрехте⁵⁹¹, где я одна сидела, — бывают даже монашки, когда им надо ждать автобуса. Все как-то погано!

Мне стало противно от всего того, чем ты меня все время обдаешь. И еще: «Ты ему (доктору) конечно показала мою книжку с посвящением?» Твое посвящение во французской книжке ведь нисколько не отвечает всему тобою сказанному в письмах, посланных одновременно с книжкой. Никаких моих «высот» ты не видишь, да и нет их, видимо. И к чему все это. Не хочу разбирать твое письмо дальше. Можно далеко зайти, а я не хочу этого. Но скажу только, что говоря о победе над злым, ты на самом деле продолжаешь злобствовать. И чего ты о моем здоровье… Я должна беречься, что и делаю. Никто мне лежать не прописывал. Dr. Klinkenbergh до своего отъезда (я его видела накануне отъезда) в Швецию сказал мне на мои жалобы касательно сердца, что это чисто нервного характера ухудшение, что надо главным образом быть внутренне-спокойной. Был удивительно заботлив. Нет, ты его сущности никак не почувствовал и не понял. «Амурничать» с ним и в голову бы никому не пришло, при всем его шарме. Он святой для меня. Без ханжества. Я бы очень дорожила его дружбой со мной, но и этого быть не может, т. к. он сверхзанят. Все эти дни я была занята малюткой, которая получила ангину, ты конечно замашешь на меня опять руками. Но я не хочу себе в этом отказать. Я наслаждаюсь любовью этого ребенка и была (хоть призрачно) счастлива. Как обожаю я детей. Эта крошка прелестна, сверхмила и ласкова. Милая, кроткая, умница, не по годам ее разумница. Ангелочек. С ужасом думаю о том, что завтра уедут. Как она вся чудесно пахнет. И какое наслаждение ее приветливый голосок певуче позовет меня, и вся она засветится улыбкой. Я спала с ней в одной комнате. Она долго молчала проснувшись и только когда пошевелюсь — тихонечко позовет «О-йга». Эти ножонки, ручонки, все ее существо милое. Ну, довольно. Дети Ивонина устроены. Хорошо. Дай Бог, чтобы поокрепли. Что же у твоей Анны Васильевны? Чем она больна? Слава Богу, что нашлась ей замена⁵⁹² хотя бы на 1 день пока. И кажется совершенно по рецепту И. А. Нечего смущаться ее элегантностью⁵⁹³. Большому писателю не грех убрать комнаты и элегантной даме. Конечно она не имеет отношения к советскому «делегату»⁵⁹⁴. Да ты же справиться можешь, кто прислал. Сколько стоит твоя французская книжка? Я должна иметь несколько экземпляров — м. б. смогу заказать через мать Беатрисы, отдав ей стоимость здесь. Но мне надо знать цену. Не исправляй дела с переводом «Богомолья» — я твое отношение к себе знаю. Поручи это кому хочешь. Мою радостную охоту к этому, мою мечту ты разбил сам. Достаточно хлестать меня. Мне все эти Ксении Львовны просто стали противны.