— Духи вдыхаю… они тонки, напитали бумагу даже… я их чутко слышу… и в них твое дыхание… Ах, Олёк, если бы ты знала духи «Грепэпль»! — Блосона (Blosson). Это — старые английские духи. Я покупал в Москве. Только их и держала Оля. Этот «Цвет яблони» — изумительно нежен… «После ливня» — жестковаты в сравнении с ними. Те… — «душа духов», их мысль, их — _и_д_е_я. Ландыш — мужик перед ними. А «После ливня» — ну… виолончель Брандукова³³³ перед едва ощутимым дыханьем арфы под вдохновенной рукой покойной Айхенвальд³³⁴ (матери певицы Большого театра), в оркестре Большого театра. Парижские духи после старинных английских — это джаз-банд после шопеновского вальса № 3 — самого глубочайшего, тончайшего, неуловимейшего его! Недавно Юля мне играла — а меня тогда тошнило! — когда я жил у нее в парижской квартире несколько дней. Меня _у_н_е_с_л_о.

Я не «наказывал» тебя, посылая после письма от 6-го XI — только 24-го, а потому так, что — работал и — не было от тебя очень долго: ты мне после З.Х (твоя дата) написала только… 25.Х — 22 дня!! Получив 3 ноября — написал 6-го, потом 23. Целую. Ваня

Ты совсем не считаешься, ско-лько и как я писал и пишу тебе! Я знаю: если бы я писал кому так и хоть — 1/10 часть… — почли бы себя счастливыми. Очевидно, мои письма тебе — как «летом… лимонад».

Я говорю сознательно, если нет желания — не пиши, не силься, «через себя»! Я слушаю музыку… люблю ее… и всегда чувствую, когда по-игрывают, не-играют, а… наигрывают, по-игрывают. Я не виню тебя — я болею этим. Не можешь — не пиши. Не надо через силу… Но знай: для себя, в _п_у_с_т_о_т_у — я писать не могу. Не старь себя: в сравнении со мной, ты — младенец. Если б я был твоих лет!!!.. Ведь это — 1916!³³⁵ До — «Неупиваемой чаши». Прости, родная Ольгуночка, м. б. ты жесткость уловишь в приписке на 3 стр.^[109] Я считаюсь с потрясением после операции твоей, не виню тебя… но я и не могу не воздействовать на тебя: надо владеть собой и — надо принимать меры против подавленности.

Ватка с духами «Lilas Persan». Вот — весна тебе! Будь ею!!

67

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

10. XII.43 8–40 вечера

Сегодня я как-то остро беспричален, но борюсь с этим — и пишу тебе, — устало, правда.

Дорогая моя Олюночка, в прошлом письме, вчера, я не на все отозвался… Самое главное — «Ты _ж_и_в_е_ш_ь», говоришь ты мне… — «ты — в жизни», «все тебя захватывает»… — или вроде того. Ну, что ты из себя ба-ушку делаешь, которая, будто, _о_т_ж_и_л_а?! В тебе все данные, чтобы любить «жизнь», и ты ее о-чень любишь… но нет в тебе воли или… навыка? — чтобы не отшибаться от жизни. Мне думается, что не надо отворачиваться от нее или идти-влачиться _п_р_о_т_и_в_ нее. Как в игре — особенно в рулетке — _н_е_л_ь_з_я_ идти против «талии», а норовить — «в ногу», пусть даже это и очень тревожно, и неприятно. Опытные игроки говорят: «нельзя дразнить богиню игры!» — т. е. ее «ветер»: с ног свалит! А… — крутись в том же ветре… куда-нибудь и принесет, а с ног не свалит. Я наблюдал в Монте-Карло, как «сваливало». Опытный игрок примечает, откуда и как дует… и старается подставить, в игре-то, свой парусок: авось и черпнет… — так сказать, расшаркивается перед М-ль Рулеткой: «дамам покорный поклон». Это не значит быть покладливым, нисколько, или — «с волками жить — по-волчьи выть». А вот что значит: не дуться на жизнь, а принимать ее — бестолково-сложнейшую — с улыбкой. А она — необъяснимо это! — очень улыбки любит. Есть поговорка: «она те — щёлк, а ты — как шелк…» — и незаметно скользнет удар. Я только стараюсь разобраться, говоря так: сам я никогда не живу по заданию, «принимая меры»… я всегда спохватываюсь уж вдолге после… но разбираться необходимо. Чаще всего действую «по вдохновенью». Так и действовал, когда — и не раз! — писал тебе: «пиши хотя бы о ферме». А теперь вижу, что пра-вильно, и надо выкинуть это — «хотя бы». Если вдумаешься — увидишь, какая важная и исключительная эта задача-тема. Вдумайся в мое «Солнце мертвых». Я начал его «ощупью», не зная — что и зачем дам… — и дал, _ч_т_о_ _н_а_д_о. Подумай, в какую эпоху живем, как и _ч_е_м_ живем..! _Э_т_о_ больше не повторится. М. б. и вообще _н_и_ч_т_о_ не повторится, ибо и повторяться-то будет уже _н_е_ч_е_м_у! Но это другой вопрос. Жизнь как бы на голову поставлена. Так вот, дать «жизнь фермы» — в такую эпоху — о, это заманчиво! Ведь под «фермой»-то разумею я не только скотный двор, птичник, огород, бидоны и прочее… — лю-дей разумею! всех и всяких. И — как _с_е_р_д_ц_е — разумею… разумеющую, _ч_т_о_ вытворяет ставшая на голову жизнь. _Т_в_о_ю_ душу, твои _г_л_а_з_а, сердце, разум… — все чувства. Видишь, как поднимается, как вырастает «смысл» работы? Тут _в_с_е_ м. б. захвачено в творческую сеть — и выловит сеть эта улов необычайный. Средненькие возьмут из твоего «романа» — что по силенкам им, а чуткие — _р_а_с_к_р_о_ю_т_ все богатство сердца и духа творящей. И — понесут, насытятся. Другой вопрос — чего больше черпнут: сладкого или — горчайшего. Но тебе-то какое дело до сего? «Ты — сам: живи один…»³³⁶ Уверен, что мое «Солнце мертвых» не раскопано даже и с поверхности… — это не похвальба, а горькое убеждение… Но оно мне-то дало такое большое поле, что я мог и клясть, и обжигать, и пророчествовать… говоря о — по видимости — таком _п_у_с_т_ы_н_н_о_м_ и обглоданном. Многое я высказал — выплюнул… из себя. Для чего? Не знаю. Так дышалось… _ж_и_л_о_с_ь_ в работе. И когда я думаю о ферме, получая краткие толчки от тебя же, о ней кое-что — мелочи! — мне писавшей, я вижу ясно, _к_а_к_а_я_ это захватывающая работа. Недаром я не раз подталкивал — интуитивно! — тебя — возьми, начни… Да, как _ж_и_л_а_ ферма, и все, что в ней и вокруг… — ка-кое же великое поле! И люди, и зверюшки… и даже «мертвый инвентарь». И как все это протащится через «живую душу», и как это скажет «живой душе». Сколько «пуповин» перервано… у всего! А сколько положений и творческой _с_в_о_б_о_д_ы — говорить о многом… до песен и плача ветра. А «романов» и «драм»-то сколько! Вспомни «Холстомера»… вспомни мою курочку «Торпедку»… — сколько всего — _н_а_в_о_д_и_т, о чем и не помышля-лось. И все это совершенно безоглядно, и ненарочито, беспристрастно. Страсть скажется… почувствуется. Когда я начинал свои «Суровые дни» в 14 году, я и не помышлял, _ч_т_о_ дам. А оказалось вон, что — захватило, и Леонид Андреев приезжал ко мне, как просил… — только продолжайте, давайте нам, в новую газету… — печаталось в журнале толстом, кажется, «Русские записки»³³⁷. Простая задача: как отражалась война в «глубине России» — деревне. Революция все оборвала, я успел дать очерков 10–12, только на одну книжку, — а ско-лько можно было бы дать, _ч_е_г_о_ и _к_а_к_ коснуться! Завершилось это — ты знаешь — «Солнцем мертвых» и его продолжением — рядом книжек, где я все вывалил из души. И когда вывалил — с передышкой для «Неупиваемой», писанной в 18-м г. — я мог прийти в себя — и дал «Лето Господне», «Богомолье», «Пути Небесные»… Ольгуна, в жизни творчества есть известная закономерность: оно дает «искру» от ударов, и художник часто о сем и не помышляет… по-сле уж разбирается. Дает и «контр-удары»… — думаю, что «Неупиваемая» была защитительной попыткой такого «контр-удара»… — криком из души, Кому-то: «спаси, погибаю!., дай тишины, забытья… дай укрытия..!» — Ну, оставлю о себе, не до себя. И, конечно, не до рисовки собой. Ты понимаешь. Мне хочется _т_е_б_я_ убедить, тебе представить ясно, _ч_е_м_ и _к_а_к, — и с полным правом! — можешь быть ты _в_з_я_т_а… и тогда не подымется в душе горького упрека «судьбе»… Или ты малым сочтешь те чувства, которыми наполнялась, когда слышала, как голодный рот девочки, пришедшей издалека, или мальчугана… слюняво _х_л_ю_п_а_л_ забытое молоко… жевал-глодал хлеб, обжигался картошкой..? Вспомни-ка… А это — доро-гого стоит… — это цветение души, от сострадания, жалости, сознания бессилия и — _с_и_л_ы! — дать голодающему ребенку кусок! Это страшная и светлая поэма! Начни — и распишешься. С самого «адама». Жила-была ферма… и жила-была Оля… — и как они по-няли… _п_о_н_я_л_и_ друг друга… — да, ферма имеет много «нервов» и «проводов»: голоса животных, трепет ветвей, звон бидонов, мэканье телят… вздохи кобылки, потерявшей… и — «романчики», порванные… и — люди, люди… разные! И — _с_т_и_х_и_ и… — сколько тут матерьялу! Свето-тени… А тихие яблоневые сады..! И все это пронизывается… радиовестями… и музыкой, и кровью. А картина «налета» на ферму! Ну, на твою не налетали пока, слава Богу… но ведь на сотни, тысячи «ферм» уже налетали… и — тихий ужас животных… и их глаза… Если бы мне было сейчас лет 50–55, я дал бы сам «ферму», не зная ее… я ее _с_о_з_д_а_л_ бы… из ничего, внутренним зрением своим! И тебя, и себя, и сотню неведомых мне голландцев. Как, не видя еще Германии, я когда-то, в 22 г., написал «Чужой крови»³³⁸… — Знающие заявляли: вы прожили лет 10 в Германии! Ты обладаешь этим «шестым» чувством пылкого ви-дения воображением, и ты — _м_о_ж_е_ш_ь! Подумай над моим «толчком»… или — так и отпишешься: «не могу… я устала… нет цели, нет смысла… ты все преувеличил…» и проч. Клянусь, я тебе _т_а_к_ пишу в последний раз! Терпение мое истощилось, я замолчу. Ну, будем писать, не касаясь «творческих» процессов, а… ну, умная молодая дама переписывается с несовсем безынтересным старым писателем… — так, «легкая музыка», от нечего делать. Ты удлиняй промежутки между письмами, я стану делать то же… и — сойдет на-нет… «переписка друзей». Повторю, как писал когда-то: не отмахивайся от лучшего в тебе… а то я, под внушением такого отмахивания, — и для облегчения души, — и впрямь стану себя убеждать, что ты, просто, «приятный силуэт мелькнувшей незнакомки»… Да так и лучше, пожалуй, а то надоем тебе с этими уговорами — и скажешь — про себя, пока, — раздраженно: «вот навязался-то… эти уж ста-рые писа-тели!..» — Твои письма снова и снова — и в который раз! — становятся… чуждающимися, дале-кими… — отпиской.