Массивное явление Юлиуса К. Брейна в гостиной стало столь же решительным событием, как звонок к обеду. Он обладал тем редким качеством, которым мало кто из нас может похвастаться: его присутствие было столь же внушительным, как и его отсутствие. Это был огромный человек, столь же тучный, сколь и высокий, облаченный в безупречно черный вечерний костюм без тени блеска – ни цепочки часов, ни кольца. Волосы у него были белые и гладко зачесанные назад, по-немецки; лицо – красное, свирепое и в то же время младенчески пухлое. Под нижней губой темнел единственный пучок волос, придававший этому в остальном почти детскому лицу нечто театральное и даже мефистофельское. Впрочем, гостям не пришлось долго разглядывать знаменитого американца: его опоздание уже превратилось в организационную проблему, и его немедленно препроводили в столовую под руку с леди Галлоуэй.

За исключением одного обстоятельства, Галлоуэи держались вполне приветливо и непринужденно. Пока леди Маргарет не брала под руку этого авантюриста О’Брайена, её отец оставался совершенно спокоен; а она и не помышляла об этом – она чинно вошла в залу под руку с доктором Симоном. Тем не менее старый лорд Галлоуэй был раздражен и почти груб. За обедом он еще соблюдал дипломатические приличия, но когда после сигар трое молодых людей – доктор Симон, священник Браун и злополучный О’Брайен, изгнанник в иностранном мундире, – разошлись кто к дамам, кто в зимний сад покурить, английский дипломат и вовсе позабыл о такте. Ежеминутно его жалило подозрение, что негодяй О’Брайен как-то подает знаки Маргарет; каким именно образом – он не брался и вообразить. Он остался за кофе с Брейном, седовласым янки, верившим во все религии сразу, и Валентеном, поседевшим французом, не верившим ни в одну. Они могли спорить друг с другом, но не могли увлечь его за собой. Через некоторое время эта «прогрессивная» словесная перепалка достигла такой степени скуки, что лорд Галлоуэй тоже поднялся и отправился в гостиную. Минут восемь он блуждал по длинным коридорам, пока не услышал высокий назидательный голос доктора, а затем глуховатый голос священника, за которым последовал общий смех. «Они, – вероятно, подумал он с проклятием, – тоже спорят о науке и религии». Но в ту самую секунду, когда он отворил дверь салона, он увидел лишь одно – вернее, заметил то, чего не было. Он увидел, что коменданта О’Брайена нет. И леди Маргарет тоже нет.

С досадой покинув гостиную так же стремительно, как недавно – столовую, он снова загрохотал шагами по коридору. Мысль о том, что нужно оградить дочь от этого ирландско-алжирского проходимца, стала в его сознании центральной и почти маниакальной. Когда он направился в дальнюю часть дома, где располагался кабинет Валентена, он с удивлением столкнулся с дочерью: она быстро прошла мимо с белым, презрительным лицом, что стало уже второй загадкой за вечер. Если она была с О’Брайеном, то где же сам О’Брайен? А если нет – где же была она? Со старческой и страстной подозрительностью он ощупью пробирался по темным переходам особняка и в конце концов обнаружил служебный выход, ведущий в сад. Луна своим изогнутым лезвием уже распорола и смела прочь последние лохмотья бури. Серебристый свет заливал каждый уголок сада. Высокая синяя фигура шагала через лужайку к двери кабинета; серебряный отблеск на отворотах мундира выдавал в ней коменданта О’Брайена.

Он исчез за стеклянными дверями, ведущими в дом, оставив лорда Галлоуэя в неописуемом состоянии – в ярости и полном замешательстве. Залитый синеватым и серебристым светом сад, подобно театральной декорации, словно дразнил его тем властным томлением, против которого восставала вся его светская власть. Изящный и широкий шаг ирландца раздражал лорда так, будто тот был его соперником, а не просто соискателем руки дочери; само сияние луны приводило его в бешенство. Он точно по волшебству оказался заперт в саду трубадуров, в сказочном мире Ватто; и, желая разогнать эти любовные нелепости хотя бы словом, он поспешил вслед за своим врагом. Вдруг он споткнулся о какое-то дерево или камень в траве; сперва он взглянул вниз с раздражением, но во второй раз – уже с острым любопытством. В следующее мгновение луна и высокие тополя стали свидетелями необычайного зрелища: пожилой британский дипломат мчался во всю прыть и истошно кричал – или, вернее, взревел на бегу.

На его хриплые вопли в дверях кабинета появилось бледное лицо доктора Симона – сверкающие очки и тревожные складки на лбу; он успел расслышать первые отчетливые слова вельможи. Лорд Галлоуэй кричал:

– Труп в траве! Окровавленный труп! О’Брайен в конце концов окончательно лишился рассудка!

– Нужно немедленно сообщить Валентену, – произнес доктор, когда лорд, запинаясь, рассказал всё, что успел разглядеть. – Хорошо еще, что он здесь.

И как раз в этот миг великий сыщик вошел в кабинет, привлеченный шумом. Любопытно было наблюдать его привычное преображение: вошел он с естественной озабоченностью хозяина дома, опасаясь, что кому-то из гостей или слуг стало дурно. Но когда ему сообщили о кровавой находке, вся его серьезность мгновенно сменилась деловитой сосредоточенностью, ибо это, каким бы внезапным и ужасным ни было событие, всё же оставалось его ремеслом.

– Странно, господа, – заметил он, поспешно направляясь с ними в сад, – я охотился за тайнами по всему свету, а теперь одна из них сама явилась ко мне на задний двор. Где именно это случилось?

Они пересекли лужайку уже с трудом, так как со стороны реки начал подниматься легкий туман; но под предводительством потрясенного Галлоуэя они нашли тело, лежавшее в густой траве, – тело рослого и широкоплечего человека. Он лежал ничком, так что видны были лишь его мощные плечи в черном сукне да крупная лысая голова с редкими прядями бурых волос, прилипших к черепу, точно мокрые водоросли. Из-под его лица выползал алый ручеек крови.

– По крайней мере, – произнес Симон с глубоким и странным выражением, – это не кто-то из наших.

– Осмотрите его, доктор, – довольно резко бросил Валентен. – Быть может, он еще жив.

Доктор наклонился.

– Он еще не совсем остыл, но, боюсь, мертв более чем окончательно, – ответил он. – Помогите мне его приподнять.

Они осторожно приподняли тело всего на дюйм от земли, и всякие сомнения в смерти несчастного развеялись сразу – самым страшным образом. Голова отделилась. Она была полностью отсечена от туловища; тот, кто перерезал несчастному горло, сумел перерубить и шею. Даже Валентен слегка содрогнулся.

– Для такого удара потребовалась бы сила гориллы, – пробормотал он.

Не без содрогания, хотя анатомические ужасы были ему не внове, доктор Симон поднял голову. Вокруг шеи и челюсти виднелись порезы, но лицо в целом осталось нетронутым. Это было тяжелое желтоватое лицо – одновременно впалое и одутловатое, с хищным носом и тяжелыми веками; лицо жестокого римского императора, в котором проглядывало нечто от восточного деспота. Присутствующие взирали на него с холодным недоумением. Об этом человеке нельзя было сказать ничего, кроме того, что под приподнятым телом блеснула белизна манишки, залитая багровым сиянием крови. Как и заметил доктор Симон, человек этот не принадлежал к их кругу. Однако он вполне мог собираться к ним присоединиться, так как был одет специально для торжественного вечера.

Валентен опустился на колени и с величайшей профессиональной тщательностью исследовал траву и землю в радиусе двадцати шагов от тела; доктор помогал ему с меньшим искусством, а английский лорд – с какой-то смутной исполнительностью. Их поиски не дали ничего, кроме нескольких веточек, переломанных или изрубленных на мелкие части; Валентен поднял их, на миг осмотрел и отбросил в сторону.

– Веточки, – серьезно констатировал он. – Веточки и совершенно незнакомый человек с отсеченной головой. Вот и всё, что нам дала эта лужайка.

Наступила почти жуткая тишина, которую вдруг нарушил взвинченный голос Галлоуэя:

– Кто это? Кто там, у стены сада?

Небольшая фигурка с комично крупной головой нерешительно приближалась к ним сквозь лунную дымку; на мгновение она показалась чем-то вроде гоблина, но вскоре выяснилось, что это всего лишь безобидный маленький священник, которого они оставили в гостиной.