– Одни домыслы. Фактов нет.

Ротмистр ожидал, что сейчас будет выложен главный козырь. Но по какой-то неведомой причине начальник его и не думал раскрывать карты, а лишь с интересом наблюдал за полковником и вежливо предложил:

– Если изволите поехать с нами, предъявлю неоспоримую улику.

– И не подумаю.

– В таком случае…

– На арест – руки коротки. Даже у полицейского выскочки. Прощайте.

Иван Алексеевич как ни в чем не бывало принялся за фрикасе.

По первому знаку Джуранский готов был исполнить любой приказ, даже немыслимый: например, надеть на жандармского полковника цепочки. Но Родион Георгиевич вдруг подскочил к портьере и отдернул плотную материю. За ней прятался столик, накрытый на одну персону, со следами ужина. На блюдечке остались щедрые чаевые.

Швейцар у входа подтвердил, что ресторан действительно только что покинул молодой человек во фраке, однако не из постоянных посетителей, видел его впервые, лицо ничем не запомнилось: среднего роста, средних лет. А набережная Мойки оказалась пустынна в обе стороны, насколько хватало глаз. Тот, кто незримо слушал разговор за портьерой, растворился бесследно.

– Мечислав Николаевич, на сегодня все, идите отсыпаться. Завтра, то есть уже сегодня, будет трудный день, – Ванзаров протянул руку для прощания.

Ротмистр хоть и пожал крепко, но в сомнении спросил:

– Может, мне с вами?

Помощник прекрасно разбирался в интонациях своего «командира». И намного лучше, чем тот мог себе представить. Но коллежский советник, изобразив совершенно невинное лицо, отмахнулся:

– С чего взяли? Просто прогуляюсь перед сном.

Уже 10 августа, глубоко за полночь, зябко.

Гостиница «Европейская», на углу Невского проспекта и Михайловской улицы

Почивать никто и не думал. Из-за двери слышались обрывки арии Ленского, напеваемой отменно фальшивым баритоном. Гость отпустил коридорного с заслуженным рублем и объявил свое присутствие вежливым стуком. Ария оборвалась на полуслове, но тот же голос торжественно прокричал:

– Кто б ни был ты, в тиши ночной, взойди, калитка на отпоре!

Пьеса французской классической драмы смешалась в голове певца невероятным винегретом.

Родион Георгиевич толкнул дверь. Предстала картина не столько редкостная, сколь ожидаемая. Посреди номера высшего класса располагался стол со следами обильного, но утомительного ужина. Потребовалось много сил и здоровья, чтобы опустошить эдакое количество бутылок. Героев было двое. Один из них полулежал на диванчике, широко распахнув жилет и нацепив на голову галстук а-ля «ухо зайчика». Гостя он приветствовал нечленораздельным лепетом под слабое помахивание ладошки. Только самый внимательный взгляд узнал бы в нем доктора Звягинцева собственной персоной.

Зато другой участник вечеринки был полон сил, хоть в разодранной сорочке до пупа, и гостя наградил сивушным амбре.

– А, дуся Ванзаров! – победно закричал он и бросился обниматься.

Родион Георгиевич кое-как стерпел изъявление чувств подданного республики. Да, все европейские привычки месье Жарко́ слетели вмиг, открыв до боли родную физиономию. Сколько ни переиначивай фамилию, ни меняй паспорт, ни живи за границей, а нутро русского человека не переделаешь, не спрячешь, все одно – вылезет наружу в самый неподходящий момент. От долгого терпения и сдерживания лишь сильнее рванет.

– А ведь ты, друг Ванзаров, обманул меня! – с неподражаемой ноздревской интонацией провозгласил гипнотизер, причем усы его встали торчком. – Но я не сержусь, так и знай! Славный ты человечище! Правда, докторишка?

Аристарх Петрович выразил согласие томным мычанием.

– Андрей Иванович, у меня дело… – начал Ванзаров, но был немедленно схвачен в охапку и препровожден к столу. Сила у Жарко́ оказалась просто какой-то бурлацкой.

– А вот выпей с нами за науку и прогресс! – с мрачной решимостью потребовал русский мсье и немедленно наполнил бокал бордовой жидкостью.

Имея солидный опыт подобных коллизий, Родион Георгиевич отнекиваться не стал, а приготовился нести свой крест, лишь потребовал рюмку водки, сославшись на изжогу от вина. Рюмок не нашлось, использовали бокал, все равно доверху.

Обжигающая жидкость растворилась в голодном теле коллежского советника бесследно.

– Вот за это люблю! – крикнул Жарко́ и полез целоваться в губы.

Тут уж Ванзаров увернулся как мог и только спросил:

– Могу ли знать… – но был нахально оборван.

– Да знаю, что тебе надо! На вот… – и Андрей Иванович протянул смятую бумажку.

Клочок оказался чеком Азовско-Донского банка. Двадцать пять рублей заверены подписью, читаемой без труда. Росчерк показывал натуру решительную, волевую и способную на поступок, как сказала бы графология. Ценность банковского документа трудно переоценить: убийца руку приложил. Но возник простой вопрос: это неоспоримое доказательство того, что Берс, и никто иной, приходил вместе с Морозовым. Выходит, он – гений гипноза? Верится с трудом. Какой же вывод? В логической цепочке изъян. Только где слабое звено?

– Не вспомнили того серба или болгарина, который подавал больфие надежды в гипнозе? – спросил Ванзаров.

– А вот выпей со мной за психологию! – заявил Жарко́.

Пришлось подчиниться. Андрей Иванович отер губы и сообщил:

– Фамилия у него, кажется, Пе́трович… Нет, постой, Ива́нович… Вот ведь, видел же, а не могу вспомнить!

– Кого видели? – осторожно переспросил коллежский советник, ощутив приятность во всем теле от второго бокала водки.

– Да Пе́тровича этого…

– Могу ли знать, где?

– Утром в «Польской кофейне». Пошел позавтракать, вот в дверях и разминулись. Ну, поначалу не обратил внимания, думаю, просто лицо знакомое, а уж после вспомнил – точно Пе́трович… Или Ива́нович?

– Точно он был?

– А вот не скажу, пока третью не изволишь! – глазки Жарко́ шаловливо сожмурились.

Родион Георгиевич выхватил помятую «живую картину» и ткнул в Мемнона:

– Похож?

Гипнотизер сощурился и вдруг совершенно трезво заявил:

– Да ведь это ж Пе́трович…

А доктор Звягинцев отчаянно махнул рукой, чуть не свалившись с дивана, и заявил:

– Был, да исчез!

10 августа, половина десятого утра, +16 °C.

Дворцовая площадь

Появился легкий ветерок, еще теплый и милый, поиграл дамскими шляпками, тронул полы сюртуков и скрылся. А вот господина, плотно закутанного в летнее пальто, несколько передернуло. Им заметно владело нервное возбуждение. Глубже вжался он в диванчик пролетки, впрочем, не обычной, а с дюжим молодцем на козлах. Экипаж стоял у Александровского сада так, чтобы Зимний дворец просматривался с ладони.

Как водится в ранний час, на главной площади империи пусто. Проскачут гвардейцы-кавалергарды, проедет экипаж, пробежит нарочный, и снова над брусчаткой царит тишина.

Но в это утро наметанный глаз приметил бы странную коллизию. На прилегающих к площади улицах неторопливо кружили конные жандармские патрули. Особых событий в столице не намечалось, так что повышенная плотность голубых мундиров вызывала интерес. Впрочем, кто посмеет задавать вопросы! Положено, и все тут. Вот потому и некому спросить, отчего это полкам петербургского гарнизона приказано оставаться в казармах, как и ротам полиции, непременно в этот ничем не примечательный день.

Возможно, ответы знал господин, зябнувший в пролетке, но и он молчаливо озирал расстилавшееся пространство. Вдруг ему привиделось нечто любопытное в дальнем конце площади. Расстегнув пальто, наблюдатель извлек полевой бинокль, пристроил зрительные трубы за спину возницы и прошептал:

– Молодец, тоже терпения не хватило.

Интерес будила фигура в мундире жандармского полковника, неторопливо гулявшая поблизости Певческого моста.

Господин продолжил бы следить за офицером, но к нему поворотился сидевший на козлах:

– Прибыли, господин полковник.