Богиня Иштар,
Храни мой шатер:
Братьев, сестер.
Руды моей вар,
Вражды моей чан,
Богиня Иштар,
Храни мой колчан…
(Взял меня — хан!)
Чтоб не́ жил кто стар
Чтоб не́ жил кто хвор
Богиня Иштар
Храни мой костер
(Пламень востер!)
Чтоб не́ жил кто стар
Чтоб не́ жил кто зол
Богиня Иштар
Храни мой котел
(Зарев и смол!)
Чтоб не́ жил — кто стар,
Чтоб нежил — кто юн!
Богиня Иштар
Стреми мой табун
В тридевять лун!
14 нов<ого> февраля
8
Лютня
Лютня! Безумица! Каждый раз,
Царского беса вспугивая:
— «Перед Саулом-Царем кичась…»
(Да не струна ж — а судорога!)
Лютня! Ослушница! Каждый час,
Струны стрелой натягивая:
— «Перед Саулом-Царем кичась —
Не заиграться б с аггелами!»
Горе! Как рыбарь какой стою
Перед пустой жемчужницею.
Это же оловом соловью
Глотку залить… да хуже еще:
Это — бессмертную душу — в пах
Первому добру мо́лодцу…
Это — но хуже, чем в кровь и в прах:
Это — срываться с голосу!
И сорвалась же! — Иди, будь здрав,
Бедный Давид… — Есть пригороды!
Перед Саулом-Царем играв
С аггелами — не игрывала!
14 февраля
9
Азраил
I
От руки моей не взыгрывал,
На груди моей — не всплакивал…
Непреложней и незыблемей
Опрокинутого факела:
Над душой моей — в изглавии,
Над страдой моей — в изножий…
(От руки моей не вздрагивал, —
Не твоей рукой — низложена!)
Азраил! В ночах без месяца
И без звезд — дороги скошены.
В этот час тяжело-весящий
Я тебе не буду ношею…
Азраил! В ночах без выходов
И без звезд: личины сорваны!
В этот час тяжело-дышущий
Я тебе не буду прорвою…
А потом — перстом — как факелом
Напиши в рассветных серостях
О жене, что назвала тебя
Азраилом — вместо Эроса!
II
(последнее)
Оперением зим
Овевающий шаг наш валок —
Херувим
Марий годовалых!
В шестикнижие крыл
Окунающий лик как в воду —
Гавриил —
Жених безбородый!
И над трепетом жил,
И над лепетом уст виновных:
Азраил —
Последний любовник.
17 нов<ого> февраля 1923 г.
М.Ц.
Впервые — НП. стр. 283–290. Печ. по кн.: Души начинают видеть. стр. 49–62.
15–23. Р.Б. Гулю
Мокропсы, 11-го нов<ого> марта 1923 г.
Мой дорогой Гуль!
Мои мысли «в великом расстрое» (так мне однажды сказала цыганка на Смоленском, — прогадала ей последнюю тыщонку!)
Уезжает мой поэт — из всех любимый — Пастернак, конечно — и я даже не могу поехать к нему проститься: нет умирающего родственника в Берлине, и к 18-му не выдумаешь [1165]. Я в большой грусти (видите, умею, и чаще и пуще, чем думаете! Это я о Вашем отзыве говорю!) — и у меня единственное утешение 1) что это всю мою жизнь так 2) «Gespräche mit Goethe» {168} Эккермана. Эту книгу я умоляю Вас купить на прилагаемую «валюту» и передать Пастернаку до его отъезда. (Уезжает 18-го, так пишет.)
Думаю, есть много изданий. У меня в Москве было чудесное, Вы сразу узнаете: увесистый том, великолепный шрифт (готический), иллюстрации (Веймар, рисунки Гёте и т.д.). Я бы не знаю как просила Вас разыскать именно это, это отнюдь не редкость, издание не старинное. Меньше всего я бы хотела Reclam-Ausgabe {169} (вроде нашей Универсальной). Думаю, ведь можно в магазинах по телеф<ону> справиться?
Ecckermann Gespräche mit Goethe. Книга должна быть большая, есть выдержки, это не имеет смысла.
Очень хотелось бы мне еще ему старого Гёте, хороший портрет. Есть такие коричневые — не гравюры, но вроде. Но не знаю, хватит ли денег. (Около 15 герм<анских> тысяч, кажется?) Во всяком случае — Эккерман на первом месте. Если бы — совершенно не знаю Ваших цен — денег не хватило, умоляю, доложите из своих. Верну тотчас же.
_____
Еще: ничего не знаю о П<астернаке> и многое хотела бы знать. (МЕЖДУ НАМИ!) Наша переписка — ins Blaue {170}, я всегда боюсь чужого быта, он меня большей частью огорчает. Я бы хотела знать, какая у Пастернака жена («это — быт?!» Дай Бог, чтобы бытие!), что́ он в Берлине делал, зачем и почему уезжает, с кем дружил и т.д. Что́ знаете — сообщите.