Обо всем этом немедленно же ответьте на Smichov: Praha, Smichov, Švedska ulice č<islo>. 1373.
Хорошо бы экспрессом, но боюсь, что разоряю.
Жму Вашу руку.
МЦ.
<Приписка на полях:>
И — чтобы покончить с просьбами: вытащите у Гржебина еще 20 (или 15) Психей. Я получила только 5 (есть квитанция). Не верьте обещаниям, пусть это будет сделано при Вас!
Печ. по СС-6. стр. 618–620. См. коммент. к письму 27–23.
68-23. К.Б. Родзевичу
5-го Октября 1923 г., пятница
Мой родной, мой любимый, мой очаровательный — и — что всего важнее — и нежнее: — мой!
Вчера засыпая думала о Вас — пока перо не выпало из рук. И вечером, подымаясь по нашей темной дороге, вдоль всех этих лесенок. И ночью, когда проснулась: что-то снилось — и вдруг: к тебе! И сейчас, утром, в чудный трезвый час.
Ты мне говорил такие слова, которых я до тебя не слышала: великие — по простоте, это последнее величие, и вот, несмотря на всего тебя и всю меня — я тебе (себе) верю. — Что из этого будет?
Синие дымки́ в окне: люди начинают жить. О, если бы ты сейчас взошел в комнату! Я бы ринулась к шкафу (шляпа!) — сумка в руке — где ключ? — папиросы не забыть! — на волю! Мы бы пошли в Градчаны, я бы ног под собой не чуяла, ты делаешь меня тем, чем я никогда не хотела быть: СЧАСТЛИВОЙ! (Моя прежняя реплика: «Je vaux mieux que ça!» {244})
И вот, в Градчанах, вдоль старых стен, под старыми деревьями, по старым, старым камням — и такая молодость!
(Ты сейчас бешено учишься, киса моя, а мне сейчас нужно идти на рынок. — Гм. —)
Жду 8-го, живу 8-ым! Вижу твою издалека́-подкрадывающуюся улыбку. Вкрадчивость, она у Вас во всем: в шаге, в голосе, в поцелуе руки. Вы вкрадываетесь в душу. — Вор! — «Восхитительно целует руку», — это одна из моих первых оценок.
— «Всё это уже мне давно говорили!» — Знаю. — «И еще не раз скажут!» — знаю тоже. — В том-то и наша Судьба, дружочек, что все — такие разные(ыя)! — всё то же. Но по разному слушаешь. В этом — тоже наша судьба.
_____
Не знаю удастся ли мне в понедельник проводить Вас на вокзал. Я и так выдаю себя с головой (с сердцем!) Знаю только, что об этом я неустанно буду думать, говоря с Вами и глядя на Вас. — Моя улыбка! — (Раньше никогда не любила «улыбчивых уст».)
Киса родная, головка моя черная и коварная
_____
Кончаю. Надо в город. И не надо мешать Вам учиться. Жду 8-го. Приходите возможно раньше. От 8-го — опять тот же срок: пять дней! Если бы Вы жили в городе [1396], мы бы постоянно были вместе, вопреки всем Вашим и моим решениям, всей волей: Вашей — ко мне, моей — к Вам. (ВОЛЯ, это часто — обратное решению. Есть воля ВОЛЕВАЯ, т.е. насилие — может быть и благое! — и наша воля к — хотя бы к бытию! Так вот, у меня воля к Вам. Чорт — с решениями!)
И я наверное все-таки пойду Вас провожать на вокзал.
Моя дорогая радость!
МЦ.
А вот стихи. Это я — наедине с собой, без Вас. Видите, мне невесело.
НОЧНЫЕ МЕСТА [1397]
(Естественное продолжение «Оврагов»)
Темнейшие из ночных
Мест: мост. — Устами в уста! —
Неу́жели ж нам свой крест
Тащить в дурные места:
Туда: в веселящий газ
Глаз, газа… В платный Содом?
На койку, где все до нас?
На койку, где не-вдвоем
Никто… Никнет ночник.
Авось — совесть уснет!
(Вернейшее из ночных
(Мест — смерть!) Платных теснот
Ночных — блаже вода!
Вода — глаже простынь!
Любить — блажь и беда!
Туда, в хладную синь!
Когда б — в веры века
Нам встать! — Руки смежив!
(Река — телу легка,
И спать — лучше, чем жить.)
Любовь: зноб до кости́,
Любовь: зной до бела́…
Вода — любит концы,
Река — любит тела.
_____
4-го Октября 1923 г.
_____
<Приписка на полях:>
NB! «блаже» здесь как сравнительная степень от «благой». Тугой — туже, благой — блаже.
ПОДРУГА
«Не расстанусь! — Конца́ нет!» И льнет, и льнет…
И в груди — нарастание
Грозных вод,
Нот… Надёжное: как таинство —
Непреложное: «ра́сста́немся!»
_____
5-го Октября 1923 г.
_____
— Через год проверим. _
МЦ
<Приписка на полях:>
А за́ город с Вами — пока последние листья! Дружочек, соберемся? Мне хочется с Вами на волю. Помню, однажды на моей бедной седой горе, которая Вам так не нравилась: «Нет, нет, М.И., известный комфорт нужен: хорошее кресло, в котором так хорошо думается…» Я: «И спится». Вы «Да, и спится». Я: «После обеда». Вы: «После хорошего обеда с вином». (Впрочем, Вы уже дразнились.)
А деревья шумели, вечер шел, мы шли рядом.
Впервые — Письма к Константину Родзевичу. Печ. по тексту первой публикации. стр. 65–71.
69-23. К.Б. Родзевичу
9-го Октября 1923 г., утро
Мой родной,
Мы вчера хорошо расстались, встречаться трудней, чем расставаться! — в расставании я нахожу и себя и другого, и нужные слова, и нужное отсутствие слов, расставание — полное владение, и если бы, расставшись, можно было идти вместе…
Есть нечто бо́льшее слов, — вот вчера, остановка под деревом, это верней слов, вечней слов, в словах мы только нащупываем дно, — помните. Ваше: «наконец, глубо́ко!» (В море.)
Слова заводят, это как рифмы, а особенно меня, знающую их отдельную жизнь. В словах мы плутаем (я, не Вы) — это глубокие потемки и иногда ужасающие мели, у меня иногда сухо во рту от слов, точно Саха́ру съела.
Любуюсь Вашим покоем. (Если бы Вы знали, как Вы прекрасны!) Ведь я кого хочешь выбью из седла, я действительно лошадь, Радзевич, — а может быть — целый табун, со мной трудно, но только знайте одно: я хочу быть человеком, стать им, хочу отвечать за свои слова, хочу перестать та́к страдать — и страдать иначе. Убейте во мне мою боль, бессмыслие моей боли, уничтожьте эту мою продольную (вдоль всей сердцевины!) трещину, возникающую только в любви. (Это самое роковое!) Ведь во всем другом я счастлива.
Начав с Тезея, будьте Дионисом. (О, я не шучу, всё это не случайно, и смысл этого еще встанет в будущем! Мы в начале дороги, как я — в начале трагедии!) Воссоедините. Конечно, нужно чудо. Дайте веру. О, я нашла слово: в любви я — хаос, и только в любви. А Хаос — знаете что́? — непробуждённое, не прозревшее. Хаос должен прозреть звездами.