59-26. М.Л. Слониму
<Май 1926 г.> [885]
Дорогой [886],
Поздравляю Вас с Димитрием [887]. Почему скрыли? Первенец — такая радость! (Сын). Сколько ему сейчас, — 6 или 7 месяцев? Знали, конечно, все, кроме меня. Но — земля слухами полнится! (А я-то с Вами — три года напролет строила на своем — «абсолютном». Минуя слухи (факты) — не слухи! Хорош слух! Хороша я!)
Поздравляю Вас с Димитрием, но его с Вами — нет. Такого отца, как такого друга — лучше ничего. (Пустота только тогда страшна, когда называется человеком. Иной, кажется, и не знаю.)
Две вещи меня глубоко — до дна — до полного отвращения — не к Вам, а от Вас — поразили: Ваше молчание — СО МНОЙ и Ваши слова о Вашем сыне: «люблю только Леночку» [888].
Вы любите бывшее, вы любите сущее, Вы не любите будущего. Вы ничего не пели над этой колыбелью. (Сухой песок — вот мой осадок от Вас.) Вы не поняли святости этого слова: СЫН. Единственную незыблемость в стране измен и предательств — встреч, дружб, разлук. Вы не поняли одуряющего богатства этого слова. Вы не поняли исхода этого слова: Скупец, — нет, слепец над сокровищем! «Вот — я и, может быть, нечто бо́льшее меня. Вот я — завтра! Вот я́ — когда я умру». Вы и здесь оказались маленьким, мелким, крохотным себялюбцем. Если бы Вы любили бога, божественность в себе — Вы бы сумели любить своего сына. Но Вы любите идольчика в себе, — единоличного, хоть и повторимого, Казанова? О, нет. Тот любил.
_____
О молчании со мной. О Бальмонтовой калясочке, [889] не бревенчатой, сумели рассказать, а о своей [890], в свой час, нет? «Пустячки?» Презираю. Сын, — не пустяк, если чтишь бога в себе. (Вы в себе любите идола!) Бога, завтра, небывшего будущее. <От этого места в тексте прочерчена линия вниз к словам «До меня…»>
Из всех инстинктов — озарение — в Вас живы только два: любострастие и самосохранение. Они пожрали все.
«До меня не касается?» До меня все большое касается. Первый сын в жизни в мужчины — самое большое, больше всех книг.
Страх? Боязнь огорчить «романом» [891]. Но мое ясновидение разве не все предвосхитило: «Как живется Вам с другой?» [892] (Это был мой слух!) И разве я, расставшись с Вами, как расставшаяся, уже могла чувствовать от Вас какую-нибудь боль? Мне для боли достоверности не надо.
Приди Вы ко мне, как настоящий человек, как друг, Вы бы сохранили во мне друга на всю жизнь, неповторимого. И может быть я — издалека — сказала бы Вашему сыну те молчаливые слова любви и радости, которые не сказал ему — его отец — Вы.
И колыбель эта не была бы такой нищей.
(Нелюбимая мать. Нелюбящий отец. Разве для злого рождаются?) Кому же любить тогда? Встречным?
_____
Знаю о его матери, что она быстро плачет и быстро смеется [893]. Дай Бог ее слезам быстро пересохнуть, а смеху перейти в улыбку — в ту́ улыбку — в мою улыбку: моей любовью, дружбой, славой, всем, всем, кроме моей души и моего сына.
А молодому Димитрию Вашему — (мои пожелания — заклятия) — не походить на отца.
МЦ.
Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в архиве М.И. Цветаевой в РГАЛИ (Ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 13, л. 127–128).
60-26. Б.Л. Пастернаку
<Май 1926 г.>
Б<орис>.
Море я полюблю, когда начну его писать, займусь им, вникну в него.
Ты в слово современный вкладываешь всё, что я во вне-временный.
Ты более чем кто-либо оговорочен.
_____
У меня мое море, наше с тобой,
Впервые — Души начинают видеть. С. 220. Печ. по тексту первой публикации.
61-26. П.П. Сувчинскому
St. Gilles, 2-го июня 1926 г.
Дорогой Петр Петрович,
Вот что пишет Пастернак об отзыве Мирского (в «Соврем<енных> Записках», о нем и мне). «Чудесная статья, глубокая, замечательная, и верно, очень верно {186}. Но я не уверен, справедливо ли он определяет меня. Я не про оценку, а про определенье именно [894]. Ведь это же выходит вроде „Шума Времени“ [895] — натюрмортизм. Не так ли? А мне казалось, что я вглухую, обходами, туго, из-под земли начинаю, в реалистическом обличий спасать и отстаивать идеализм, который тут только под полой и пронести, не иначе. И не в одном запрете дело, а в перерождении всего строя, читательского, ландкартного (во временах и пространствах) и своего собственного, невольного» [896].
Когда я это прочла, я ощутила правоту Пастернака, как тогда, читая, неправоту Мирского. И вспомнила — очень неполно, отдельностями — поездку за фартуками, слоготворчество, жгут фуги, измененный угол зрения. Всё, что вспомнила, написала Пастернаку [897], а Вам пишу следующее:
Вспомните полностью, т.е. создавайте заново и напишите: (Жгут фуги это была я, измененный угол зрения — Пастернак). Напишите о нем и мне — от лица Музыки, как никто еще не писал. Угол зрения — угол слуха, со зрительного на слуховое.
Просьба не странная, мне до страсти хочется, чтобы лучшее, сказанное о Пастернаке, шло отсюда. СНЯТЫЙ РУБЕЖ. А почему о нем и мне? Потому что все это делают, и письменно и устно, и делают не так. Родство и рознь. Берут какое-то соседство, не оправдывая, не подтверждая. Устанавливают факт. Любопытны — истоки.
Этой статьи я хочу и для Пастернака, и для себя, и для Вас. Я хочу, чтобы лучшее сказанное о Пастернаке и мне было сказано Вами, МУЗЫКАНТОМ: МУЗЫКОЙ [898]. Вы замечательно пишете, ненавидя статьи полюбила Вас за статью о Блоке [899].
И еще: мне важно снять с Пастернака тяжесть, наваленную на него Мирским. Его там — за бессмертие души — едят, а здесь в нем это первенство души оспаривают. Делают из него мастера слов, когда он — ШАХТЕР души.
«С заскорузлой от музыки коркой
На поденной душе……».
(Из его отроческой книги) [900].
(Статьи Св<ятополк->М<ирского> сейчас подробно не помню. Загвоздка в противопоставлении моего платонизма его — не знаю чему.)
_____
Кончаю небольшую поэму, разномастную и разношерстную [901]. Приедете — прочту. (Приедете ведь?)
Откармливаю С<ергея> Я<ковлевича>, которого Вы обратили в скелета. Заездили коня — версты! [902] Прочла «Вольницу» Артема Веселого [903]. — Жизнь во всей ее силе. — Прочла письмо Ремизова к Розанову, которое, не сомневаюсь, прочел и Розанов [904]. Порукой — конец.
Две недели сряду читала Письма Императрицы [905], и две недели сряду, под их влиянием (в ушах навязало!) писала ужасающие.
_____
Пейзаж напоминает Мирского — ровно. Я больше люблю горы.
_____
Устрашающие ветра. Сегодня на рынок шла вавилонами как пьяный. Море грязно-бурое, ни одного паруса.
_____
Едим крабов и паучих (спрутов). Пьем вино из собственной бочки, которая стоит в жерле камина. Хозяину и хозяйке двести лет, вину — три месяца.
До свидания, если серьезно хотите приехать, все удостоверю и напишу. Мне только нужно, когда и на какой срок. Привет Вам и Вере Александровне [906].
МЦ.
Впервые — Revue des Études slaves. С. 197–198. СС-6. С. 319–320. Печ. по СС-6.
62-26. P.M. Рильке