54-30. Р.Н. Ломоносовой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
4-го дек<абря> 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна!
У нас первые морозные дни, совпавшие с первыми рождественскими витринами. Нынче я целый день провела в Париже, в погоне угадайте за чем? — частью центрального отопления, а именно ручки для протрясания пепла, без которой надо ежечасно печь выгребать руками, что я уже и делаю целый месяц. Ручка эта, оказывается, называется ключом (хотя ничего не открывает), а ключа этого нигде нету. Вот я и пропутешествовала из одного «Grand magasin» в другой, с тем же припевом.
Но дело не в этом — по́ходя увидела предрождественский Париж, а главное, в перерыве между 12 ч<асами> и 2 ч<асом>, когда все завтракают, побродила по знаменитым «quais» [1220] с их книжными ларями. Продавцы обдували и обметали особенно ценные книги, или просто дули себе на руки от мороза. Чего только в этих ларях нет: и какая-то ржавчина, бывшая оружием, и сомнительные миниатюры, и несомненно-поддельные подписи великих людей, и несомненно-достоверный хлам, которому имени (и применения) нету! За 2 ч<аса>, которые я там прогуляла, дожидаясь открытия печных лавок, никто ничего не купил. Эти продавцы, неизбежно — философы.
Были чудные гравюры: какие-то девушки с овечками, и Дианы с ланями [1221], и старый Париж — и старый Лондон. Унесла их всех мысленно с собой, даже не их, а их время — когда они были последним словом новизны и даже моды. (Тогда они были хуже.)
А последнее слово парижской моды: гвозди, по которым надо переходить перекрестки. С 1-го января — за неповиновение — штраф. Шоферы ругаются, пешеходы ругаются, полицейские ругаются. Вспоминаю спокойные лондонские обычаи, — в Лондоне я совсем не боялась машин. Память у меня о Лондоне — была раз в жизни, 5 лет назад — самая волшебная: король, туман, студенты с факелами, река идущая вспять, мохнатые собаки в Hyde Park'e… [1222]
_____
Жизнь идет. Мои учатся, только Мур дома, в обычной простуде. Сдала стихи к Маяковскому, когда выйдут (в декабрьском № Воли России) вышлю. О Числах помню. Они у меня даром выпросили 5 автографов для вклейки в 1 тысячефр<анковые> (!!!) нумера, посмотрим, дадут ли даром две книги [1223]. Пошла на хитрость, играя на их славолюбии: дескать для отправки, с оказией, в Сов<етскую> Россию. А пойдут в Оксфорд! [1224]
Сейчас надо бежать в аптеку за лекарством Муру, через четверть часа закрывается.
Пойдите, если не были, на потрясающий фильм по роману Ремарка: «На Западном фронте без перемен». Американский. Гениальный [1225]. Знаю, что в Лондоне уже давно идет.
Обнимаю Вас, спасибо за все, скоро вышлю русского Мо́лодца. Пишите о себе и здоровье Чуба [1226].
МЦ.
P.S. Забыла добавить, что ключ от печки все-таки нашла. Теперь буду беречь «пуще ока».
Мой Броун молчит упорно: думаю, что потерял иллюстрации Гончаровой.
Впервые — Минувшее. С. 239-240. СС-7. С. 325-326. Печ. по СС-7.
55-30. Р.Н. Ломоносовой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
8-го декабря 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Представьте себе: мой Броун — нашелся! И, представьте себе: один его издатель прогорел, а другой обокраден своим компаньоном, после чего уединился в деревню — со всеми рукописями и иллюстрациями. Там его навестил Броун — который сейчас в Норфольке — и, посочувствовав, извлек у него свой перевод и гончаровские картинки. Броун утешает, что через годик-другой…
И — мысль: нет ли у Юрия Владимировича знакомого издательства в Америке? Американцы, когда платят, чудесно платят (NB! не всегда платят, особенно если это русские американцы).
Не может быть, чтобы все американские из<дательст>ва прогорели?!
В книге сто с чем-то страниц текста (стихотворного) и 16 отдельных иллюстраций, не считая заставок и концовок. Мирский (знаток) броуновским переводом очень доволен, говорит: замечательно.
Нынче своего Мо́лодца (французского) несу к пастернаковскому другу, писателю Шарлю Вильдраку, пьеса которого на днях пойдет в Comédie Française [1227].
Как будто — все козыри: Гончарова сейчас (декорации к «Petite Catherine» [1228]) ГРЕМИТ, Вильдрак (предстоящая постановка в Comédie) ГРЕМИТ, — на таких двух выездных конях — ужели мне не выехать?? Меня французы не знают, но это ничего.
У нас опять дивная погода: весна. Солнце, сквозь окна, жжет. Как иногда хочется, бросив всё (рукопись Мо́лодца, штопку чулок, варку бараньей головы (сегодня, например!) — СТРАШНОЙ — С ЗУБА-АМИ! — С ГЛАЗА-АМИМ!) бросив всё с утра поехать в Версаль, который от нас — рядом.
Жизнь, это то место, где ничего нельзя [1229].
Читаю сейчас жизнь Кромвеля. Человека этого ненавижу [1230].
Просыпается Мур от дневного сна. Бегу будить.
Целую
МЦ.
Пишите про сына. Как, должно быть, нестерпимо ему так долго лежать!
— Что Вы думаете про американского Мо́лодца?
Впервые — Минувшее. С. 241-242. СС-7. С. 327. Печ. по СС-7.
56-30. А.А. Тесковой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
<23 декабря 1930 г.> [1231]
Дорогая Анна Антоновна!
Только два слова приветствия к наступающим праздникам — таким чудесным и таким вечным.
В Париже Рождество — витрины. Нынче видела вывеску игрушечного магазина: «А Jésus adolescent» [1232]. Если бы не наивность — было бы кощунством.
К новому Году напишу еще.
А пока — нежно целую.
МЦ.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 137. Печ. по тексту первой публикации.
57-30. Жану Шюзевилю
Дорогой Жан Шюзвиль! [1233]
Вы еще помните обо мне? Вы были так молоды, мы оба были молоды. Это было в Москве. Было Рождество. Шел снег. Вы писали стихи. Я писала стихи. Мы читали их мадемуазель Hélène Guedwillo [1234].
Вы любили Франсиса Жамма, я любила Эдмона Ростана [1235]. Но мы хорошо понимали друг друга. Мадемуазель Guedwillo любила стихи и молодость.
Приехав в 1925 г. в Париж, я уже не возобновила связей ни с кем из моего детства. Прошлое всегда в прошлом, а это прошлое (война, революция) было абсолютно прошлым, никогда не существовавшим.
Но я все же никогда не могла услышать Ваше имя без того, чтобы в моем воображении не возникли Москва — снег — Рождество — очки —молодость — это видение тотчас вызывало улыбку, которая устанавливала между моим собеседником и мной большую дистанцию, чем та, что отделяет 1909 г. от 1930 г. Вас я впускала в свое детство, а мой собеседник оставался за его пределами.
_____
Дорогой Жан Шюзвиль, когда мадам Г<ородецк>ая [1236] передала мне Ваш сувенир [1237], — не будем бояться громких слов, которыми все равно невозможно выразить наши ощущения, — я испытала чувство, похожее на воскрешение: не Ваше воскрешение, а именно мое, я воскресла такой, какой была в прошлом.
То, что не засвидетельствовано, никогда не существовало. Я — это то, что не засвидетельствовано.
Дорогой Жан Шюзвиль, в жизни я, как правило (сама того не желая), приносила сама себе больше вреда, чем добра. Особенно своими письмами. Я всегда хотела быть собой, собой целиком. Часто я зря преувеличивала.