10, Rue Lazare Carnot
18-го марта 1934 г., понедельник [552]
Милый Вадим Викторович,
Во-первых, самое сердечное спасибо за проданные билеты: знаю, как это трудно, при обилии вечеров [553].
И в такое же первых — спасибо за привет, и отклик, и оклик [554].
Теперь. Посылаю ОДУ ПЕШЕМУ ХОДУ [555], но, увы, в ней 96 СТРОК и она не делится, п<отому> ч<то> это не три отдельных стихотворения, а одно в трех частях. Коротких стихов у меня сейчас нет.
Но что* будет с Белым? В нем, всём, как я Вам уже писала, пять листов с небольшим, раньше как через 2 недели я с перепиской всей вещи не справлюсь: немыслимо, — ведь я пишу ПЕЧАТНЫМ, и «ОДУ», напр<имер>, переписывала — ЧАС. А мой черновик, по к<оторо>му читала, нечитаем. Ведь писала я своего Белого при труднейших обстоятельствах: у Мура была корь, нужно было особенно следить за печами, вообще домашняя работа — удвоилась, утроилась, — я на вечере еле сама разбирала, что* написала.
Можете ли Вы (вы) ждать две недели для получения всей вещи, или удовлетворитесь первой частью, к<отор>ой Вы не слышали [556], и к<отор>ую представлю в следующий понедельник. Ответьте!
Рукопись распадается на две равных части. Если вторая больше, то всего на несколько страниц.
Название вещи: ПЛЕННЫЙ ДУХ
(МОЯ ВСТРЕЧА С АНДРЕЕМ БЕЛЫМ)
Эпиграф будет из Фауста:
а эпиграф к последней главке (смерть)
(тоже из Фауста)
Очень жду ответа о стихах и сроках.
До свидания! Сажусь за переписку.
МЦ.
Очень хорошо бы — книгу встреч. (Брюсов (к<отор>ый у меня уже есть), Макс, Белый и Блок [559], материалы к к<оторо>му у меня все уже есть.) Живых бы я не брала — только ушедших. Можно было бы и Есенина, хотя, как человека, я его не любила, была совсем к нему равнодушна и лучше, так относясь — не писать [560]. Только — любя
Еще раз спасибо за привет и помощь. Жду.
МЦ.
<Приписка на полях:>
Умоляю сохранить в Оде мои знаки: они все продуманы!
Впервые — Надеюсь сговоримся легко. С. 46–47. Печ. по тексту первой публикации.
16-34. В.В. Рудневу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
22-го марта 1934 г., четверг
Милый Вадим Викторович,
На этот раз — вот какое дело: Посл<едние> Новости просят у меня два отрывка из моего Белого, один из I ч<асти>, другой из II ч<асти> (по 300 газет<ных> строк). Меня бы это нельзя более устроило, у Али со вчерашнего дня тоже объявилась корь (только что отболел Мур), и у нее, видно, серьезнее, как всегда у взрослых (ей уже 20 лет!) [561] Д<октор> должен бывать через день, п<отому> ч<то> главная опасность — легкие. И всякие лекарства и, потом, усиленное питание. Поэтому я страшно обрадовалась лишнему заработку. Надеюсь, что редакция ничего не будет иметь против? [562] Ответьте, пожалуйста, поскорее и объясните соредакторам мое положение с болезнями детей.
Белого переписываю и в понедельник представлю I ч<асть>. — Как понравилась Ода пешему ходу?
Сердечный привет
МЦ.
Впервые — Надеюсь сговоримся легко. С. 48. Печ. по тексту первой публикации.
17-34. Ю.П. Иваску
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
3-го апреля 1934 г.
Милый Юрий Иваск,
Короткая отпись, потому что завтра крайний срок сдачи моей рукописи о Белом в Совр<еменные> Записки (апрельский номер), а переписываю я ВОТ ТАКИМ ПОЧЕРКОМ (всю жизнь!), а в рукописи около четырех печатных листов.
— Тронута постоянством Вашего внимания, и внутреннего и внешнего (хотя — внешнего — нет: ни внимания, ни, вообще, ничего) — говорю об ответной марке.
Теперь на*спех, по существу:
Может быть мой голос (la port*e de ma voix [563]) соответствует эпохе, я — нет. Я ненавижу свой век и благословляю Бога (я знаю, что нельзя благословлять Бога, но та*к я говорила в детстве, и, чуть только не подумаю, и сейчас говорю) — что родилась еще в прошлом веке (26-го сентября 1892 г., ровно в полночь с субботы на воскресенье, в день Иоанна Богослова, у меня об этом есть стихи, кажется — в Психее:
И другие: о субботе и воскресении, нигде не напечатанные [565]. Кстати, отказались взять «Посл<едние> Новости», которые вообще просили меня СТИХОВ НЕ ПРИСЫЛАТЬ. Итак, благословляю Бога за то, что еще застала ТО, конец ТОГО, конец царства человека, т. е. Бога, или хотя бы — божества: верха над.
Ненавижу свой век, потому что он век организованных масс, которые уже не есть стихия, как Днепр без Неясыти уже не есть Днепр [566]. Изнизу — организованных, не — упорядоченных, а именно «организованных», т. е. ограниченных и лишенных органичности, т. е. своего последнего.
Пишите обо мне что* хотите, Вам видней, да я и не вправе оспаривать, т. е. лично вмешиваться: вставать как буйвол перед Вашим паровозом, по знайте одно: мне в современности и в будущем — места нет. Всей мне ни одной пяди земной поверхности, этой МАЛОСТИ — МНЕ — во всем огромном мире — ни пяди. (Сейчас стою на своей последней, незахваченной, только потому, что на ней стою: твердо стою: как памятник — собственным весом, как столпник на столпу)
Есть (мне и всем подобным мне: ОНИ — ЕСТЬ) только щель: в глубь из времени, щель ведущая в сталактитовые пещеры до-истории: в подземное царство Персефоны и Миноса — туда, где Орфей прощался: В А—И—Д [567]. Или в блаженное царство Frau Holle (NB! ТО ЖЕ!) (Holle-H*lle…) [568].
Ибо в ваш воздух машинный, авиационный, пока что экскурсионный а завтра — сами знаете, в ваш воздух я тоже не хочу.
— Но кто Вы, чтобы говорить «меня», «мне», «я»?
— Никто. Одинокий дух. Которому нечем дышать (И Пастернаку — нечем. И Белому было нечем. Мы — есть. Но мы — последние).