– Вы, мой дорогой, нынче особенно похожи на Ваську в Масленичную неделю, – не удержалась Агата.

Шуховской только рассмеялся в ответ. Васькой звали их домашнего черно-белого кота. С хозяином его роднили солидная комплекция и масть: у кота на белой морде красовались широкие «нарисованные» усы и «шапочка», походившая на волосы. Сходство первой отметила дочка, которая и притащила пять лет назад тощего и облезлого кошачьего подростка. С тех пор кот вырос в прекрасного крысолова и сибарита, любимца всей семьи.

Но леность как рукой сняло, когда из дверей, ведущих в каюты первого класса, выскочила молоденькая девица. Это была горничная одной из дам, Шуховской не сразу вспомнил которой, и пару минут назад она в прекрасном настроении миновала эти двери в другом направлении, неся в руках небольшую корзину с бельем.

Что-то случилось, что-то плохое, это было очевидно по ее посеревшему лицу и испуганно округлившимся глазам.

Шуховской вскочил с кресла, но не успел приблизиться: девушка потеряла сознание и рухнула на доски палубы. К ней тут же бросились проходивший мимо стюард и пара оказавшихся поблизости мужчин: они подхватили, бережно перенесли на ближайшее свободное кресло. Привести ее в чувство, однако, не успели, хотя одна из дам достала из сумочки нюхательные соли: всех заставил вздрогнуть переливчатый визг.

В коридор первым бросился Шуховской, следом за ним – еще несколько мужчин. Внимание привлекла распахнутая дверь одной из кают. Одновременно через противоположную дверь вошли люди из салона, привлеченные криком – общие двери звуки не глушили.

В роскошной гостиной при входе обнаружилось неожиданное лицо: там стояла совершенно невозмутимая баронесса Меллер со своей неизменной тростью, на которой она сложила сухие узловатые пальцы.

– Сударыня, это вы кричали? – растерянно спросил граф Гурьев, который вышел из салона и оказался на пороге каюты первым.

– Я, – сдержанно кивнула она.

– Но… почему? – Он изумленно поднял брови.

Она лишь молча указала вперед тростью. Там, при входе в спальню, лежало тело: светлая юбка приоткрывала женские лодыжки. Граф кинулся было вперед, но его остановил оклик Шуховского:

– Подождите! Позвольте мне взглянуть.

Судя по лицу выбежавшей отсюда служанки, ее госпожа не просто упала в обморок. Хватило сделать пару шагов в каюту, чтобы обнаружить главную причину испуга: из живота тела торчала рукоять ножа, а светлое муслиновое платье пропиталось кровью.

– Я видела, как отсюда выскочила девчонка, горничная графини, – холодно проговорила баронесса. – Так и знала, что добром все это не кончится.

– Елизавета Аркадьевна, почему вы кричали? Вы не выглядите напуганной, – посмотрел на нее Александр.

– Зато все немедленно примчались на помощь, – холодно усмехнулась она, указав набалдашником трости на дверь, возле которой озадаченно топтались пассажиры. – Я буду на палубе, если пожелаете задать вопросы.

Растерянные наблюдатели расступились перед баронессой, словно воды перед Моисеем, не смея возразить ни слова и не мешкая.

– Господа, произошло убийство. Прошу всех освободить каюту. Ваше сиятельство, не будете ли вы столь любезны отправить кого-то из обслуги за капитаном и доктором?

– Да, конечно, я в вашем распоряжении! – склонил голову граф, и проход наконец освободили вовсе.

Еще пару тех, кто все утро неотлучно находился на палубе и никак не мог совершить злодеяние, Александр попросил присутствовать при обыске в качестве понятых.

К тому моменту, как появился доктор, а следом за ним – взвинченный и бледный Лейнц, представитель компании, Шуховской уже бегло осмотрел комнаты, оценив размах предстоящего обыска, объяснил привлеченным в роли понятых офицерам их долг и принялся составлять протокол.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнул Лейнц, окинув диким взглядом каюту. При виде тела на полу он позеленел.

– Веду следствие, – ответил Александр, поднявшись из-за туалетного столика, у которого сгибался над листом бумаги. Этот неудобный уголок он выбрал для письма по простой причине: там не было ящичков, сверху в строевом порядке размещались какие-то баночки, флакончики и прочие женские мелочи – словом, выглядел уголок наименее интересным убийце. – Надворный советник Шуховской, сыскная полиция Петрограда. Считаю необходимым разобраться с этим убийством.

– Убийство! – возмущенно выдохнул Лейнц. – Об этом я и хотел поговорить! Не произносите это страшное слово!

Худощавый, суетливый, с темными кудрями и залысинами на лбу, он неплохо смотрелся бы в роли поэта.

– Простите, а как мне это называть? – нахмурился Александр.

– Позвольте вас на два слова. – Лейнц доверительно взял его за локоть, отвел в угол, нервно косясь на труп, над которым без всякой команды уже колдовал что-то корабельный врач, и зашептал страшно: – Дорогой Александр Александрович, необходимо что-то с этим сделать. Мы не можем говорить об убийстве, это совершенно исключено! Может быть, несчастный случай? Госпожа как-то неудачно повернулась…

– Попытка сокрытия преступления, – Шуховской и не пытался понизить голос, хотя представитель компании на него яростно зашикал, – тоже преступление, сударь. Я надеюсь, мне не нужно напоминать, что угрозы должностному лицу или попытка дачи взятки относятся туда же?

– Что вы, что вы, какие взятки! Так, маленькая компенсация неудобств, – заискивающе улыбнулся Лейнц. – Лишь бы не беспокоить уважаемых пассажиров…

– Одного из ваших уважаемых пассажиров только что зарезали. – Шуховской глядел на него сердито, строго и словно даже сделался в этот момент выше ростом, стройнее и шире в плечах. Мысль о том, что преднамеренное убийство могут попытаться замести под ковер, приводила его в негодование, граничащее с яростью. – Даму. Графиню. Чью безопасность вы лично гарантировали при посадке на борт. А теперь ступайте и пригласите капитана или первого помощника!

– Я вам этого так не оставлю! – мстительно пообещал Лейнц.

– Как вам будет угодно, сударь. Но кого-то из командования корабля все же пригласите.

После этого наконец удалось спокойно приступить к следственным действиям.

Тело графини Дольской лежало на спине, одежда и прическа женщины пребывали в беспорядке. Вероятно, она заглянула в спальню, а оттуда выскочил убийца. Все, что бедная женщина успела сделать – это развернуться и кинуться к двери. Даже если она кричала и звала на помощь, за закрытой дверью никто этого не мог услышать: забота о покое пассажиров предсказуемо оказалась палкой о двух концах.

Врач сразу честно предупредил, что в судебной медицине плох, и только подтвердил выводы, уже сделанные Шуховским. Тело было еще теплым, убили ее совсем недавно, но это и так очевидно: прошло меньше получаса, как она ушла с палубы и, очевидно, вскоре после этого погибла. Кто-то набросился сзади, с силой сдавил ее горло, прижал к себе и всадил под ребра нож. Рукоять орудия убийства походила на кортик, но была меньше и изящнее. Кажется, нож был для бумаг.

– Сложно сказать точно, но при таком ударе лезвие наверняка проткнуло сердце, и бедняжка хотя бы недолго мучилась. Обратите внимание, оружие вошло под углом.

– Удар правой рукой, – разглядывая рукоять, предположил Шуховской. – И очень сильный, по рукоять вошло… Прошу, когда будете доставать оружие, сделайте это в перчатках и заверните нож в чистую бумагу, ни в коем случае не протирая, – попросил Александр. – Или вообще его не трогайте, особенно рукоять! Я приду и сам выну.

Метод дактилоскопии был известен еще недостаточно широко, и это давало надежду, что убийца о нем не слышал и оставил отпечатки.

– Как вам будет угодно, – проявил редкую невозмутимость – или осведомленность – пожилой эскулап.

Тут очень кстати явился старший помощник, который смог организовать и носилки, и тех, кто доставит их в лазарет, – не просить же о таком пассажиров! – и присмотр за коридором, чтобы никто не шнырял туда-сюда бесцельно.

Когда тело унесли, Шуховской принялся за обыск. Понятые возмутились, когда полицейский заглянул в комод с бельем погибшей, насилу успокоил чрезмерно щепетильных господ и убедил, что для дела это важно.