А Папа в этот момент – каждая его пора источала злостные пары виски – чувствовал себя отвратительно виноватым: ведь раздавил бы жену, не отскочи она от машины. И поскольку его тяготило чувство вины, он мучился и досадой. Страдая, он хотел, чтобы жена сгладила это чувство, согласилась с тем, что, подумаешь, обычная пьяная ссора и не стоит зацикливаться. Вместо этого Мама ушла спать в комнату Сони, а за завтраком отказалась с ним разговаривать и дала понять, что не простит и не забудет, потому что бывает такое, что нельзя ни простить, ни забыть.
Из рабочего кабинета на Коннот-плейс, в коммерческом центре Нью-Дели, где Мама подслушать его не могла, Папа позвонил Соне:
– Слушай, Сону, помнишь, ты все плакала и говорила, что тебе одиноко?
– Мне сейчас еще сильней одиноко.
– Так вот, недавно твой Дададжи спросил меня, не захочешь ли ты познакомиться с внуком полковника. Помнишь ту алчную семейку, которая вечно просит прислать им супа, когда они болеют, и кебабов, когда поправляются?
– Еще бы!
Это был аллахабадский обычай, вспомнила Соня: бесконечный междусоседский обмен блюдами, то и дело ты видел, как их разносят по округе на подносах для завтрака, в термосах, на тарелках, увязанных в салфетки так, что уголки торчат, как кроличьи ушки.
– Дададжи сказал, они с Ба нанесли неофициальный визит семье, чтобы оценить ситуацию с мальчиком. Он, похоже, живет в Нью-Йорке, и ты могла бы, по крайней мере, с ним подружиться, когда поедешь туда работать.
Теперь Папа точно был убежден, что не было у него никакого позыва убить жену. Просто Мама пребывала в возбужденном состоянии после жуткого застольного разговора о толпах убийц. А он просто резковато рванул машину, и все. Он хороший муж и отец, и он верит, что его дочь сможет добиться всего, чего пожелает, но даже если она станет премьер-министром, он хочет, чтобы она получала поддержку в любви и в семье, а не только преуспевала в карьере.
– Так что, сказать полковнику, чтобы они действовали в этом направлении?
Охваченная отчаянием и стремлением отомстить Илану, который сказал: «Дорогая, ты ж моя дорогая», Соня согласилась.
– Отчего же не познакомиться с человеком, которого знает твоя семья, и ты для него не тот, кем можно просто так взять и попользоваться.
– Только отнесись к этому с легкостью, хорошо? Если получится, ладно. А не получится, значит, так и должно быть. И Маме – ни слова, она рассердится, что я поднял этот вопрос. Она у нас совершенно противоестественная мать.
Глава 7
Когда в марте колледж Хьюитт открылся на весенний семестр, еще стояли холода, и машины возвращающихся студентов и преподавателей взбирались в гору, совершая путь, обратный тому, который проделали в декабре. Одри Хонг в ее гигантском внедорожнике, серебристой капсуле с климат-контролем, которая передвигалась бесшумно; Айла Тьюксбери, родившаяся в пассажирском автобусе, украшенном радугой; Орландо Мачадо, испанец с корнями в Гаване и Майами; кроткий нравом препод итальянской лирики, который, опасаясь спугнуть спаривающихся лис, если таковые случатся, вел свой автомобиль так медленно, что копы оштрафовали его за создание аварийной ситуации на дороге.
К апрелю подул ветерок, и сквозь заросли папоротника пробились молодые побеги. В мае Вермонт вступил в краткий, прозрачный период всего в крапинку: медуницы и морошки, рисунком в горошек дождика, который пробуждал к цвету сирень, так что та испускала аромат гроздьями звезд. Лягушачья икра стекала по стеблям; пенье птиц стало таким сладким, что тем, кто разочаровался в любви, невмочь было слышать их трели: «Хочу, хочу! А ты хочешь?»
Соня, завершая свою дипломную работу – отчасти по литературе, отчасти по литературному мастерству, – сочинила версию того, что произошло с ее теткой:
В полночный час, через двадцать пять лет после того, как его мать, лежа на смертном одре, взяла с него клятву, что он расстанется с Миной Фой, Эрнест, истинная любовь Мины Фой, вернулся. Он прокрался к окну Мины Фой и прокричал совой: чиррур-чиррур! – как сама Мина Фой научила его, когда они были возлюбленными. Мина Фой открыла окно.
– Прости меня, Мина. Я горько ошибся.
Но сова больше не жила на дереве за окном, незнакомое «чиррур» всполошило собак из барака прислуги. Они подняли лай, и еще одно окно вспыхнуло, осветив Эрнеста, теперь грузного и лысеющего, оседлавшего водосточный желоб.
– Ты?! – прогремел Дададжи. – Пошел прочь с моего двора!
– Мерзавец! – сказал он на следующее утро за завтраком. – Думает, можно бросить тебя и сбежать, а потом вернуться, как ни в чем не бывало!
– Но разве, когда кто-то просит прощения, не следует это принять? – спросила Мина Фой. – Может, он просто дал слабину. Или, может, это его мамаша запретила сыну жениться на мне, потому что ее судьба так жестоко с ней обошлась, что ей хотелось разрушить счастье и всех остальных тоже.
– Мужчина, который проявил слабость один раз, проявит ее снова и снова. Мужчина, который предал однажды, предаст опять.
Видя, что сорокашестилетнюю дочь этот довод не убедил, Дададжи пригрозил:
– Все помрут от смеха над вами: сошлась безмозглая парочка!
– Да кому тут смеяться?
Дададжи отказался от ужина, поджал губы, уставился в никуда, поднял руку и бессильно уронил ее на стол. И лекарства принимать отказался. «Я никому не нужен». Смотрел на них несчастными глазами человека с сетчаткой в рубцах, который вскоре вконец ослепнет.
Мина Фой собрала все свои силы:
– Папа, я боюсь стареть в одиночестве.
– Ну и что тут такого? Мы же с твоей матерью так стареем, – ответил он.
– О чем ты говоришь? Я здесь, всегда рядом, днем и ночью, забочусь о вас.
– Ты здесь только потому, что тебе пойти некуда. Дети заботятся о себе, вот что ты познаешь как родитель.
Путаясь пальцами в петлях своего кардигана, то расстегивая его, то застегивая, Мина Фой выпалила:
– Само! Ваше! Существование! Зиждется! На Моем! Несчастье!
Выговорив такое, она испугалась до тошноты, что останется без поддержки родителей, если что-то снова пойдет не так, как это доподлинно случалось в прошлом, и отправила Эрнесту записку, в которой говорилось: «Слишком поздно, наше время вышло. Я нужна своим родителям».
На следующее утро, догадавшись по ее несчастному виду, что дочь сдалась, Дададжи повеселел. Чтобы побаловать его, Ба велела приготовить любимый им пудинг с джемом, а Мине Фой было позволено еще раз вкусить отцовской шутливости, ответив на вопрос: «Какое государство меньше всех в мире?» Сказать «Ватикан» она отказалась, хотя раньше этот простой вопрос ей уже задавали.
– Что такое? Почему такое лицо? – спросил он. – Боже мой, можно подумать, ты проглотила корову!
Соня, работая над этим рассказом, чувствовала себя виноватой. Не предает ли она свою тетку, которой и без того хватило предательств? Также волновало ее, не навлечет ли она на себя проклятие. Разве ты не становишься тем, что пишешь? И хотя Илан и предложил ей написать про Мину Фой, он также советовал Соне умолчать о браке, который был устроен для Мины Фой после того, как Эрнест сдержал клятву, которую дал своей матери, потому что байки про браки по договоренности мало чем отличаются от ориенталистских басен про обезьян. История про брак по договоренности, пусть даже он закончился разводом шесть месяцев спустя, выглядела сразу и правдивой, и лживой. Правдивой, потому что она вправду произошла. А лживой потому, что она скармливала Западу Восток в том виде, в каком Запад хотел Восток потреблять. Читательские ожидания делали эту историю лживой. Вырви ее из контекста, и все, это ложь. Стараясь не напирать на ориентализм, Соня написала, что Мина Фой ела груши, а не розовые гуавы из сада, за которым шумело шоссе.