– У чесночных капсул «Семь морей» истек срок, – известила Мина Фой, внимательно изучив одну из баночек.

– Тогда ты возьми их, – велел Дададжи Хансаме. – Не выбрасывай. Скорми своим детям – таблетки вполне пригодны еще год или два.

Мина Фой прочла заголовок на пожелтелой газете, которой был застелен поднос: «Мальчик, взращенный волками, найден на племенной территории».

После того как все практические вопросы были улажены, Дададжи сказал:

– Прошу внимания!

Ба и Мина Фой обратили к нему глаза.

– Когда я играл с полковником в шахматы, он мимоходом упомянул своего внука, который живет в Америке. Я совершенно забыл про этого мальчика. Я спросил, женат ли он – он получил степень магистра, – и мне ответили, что нет. Я спросил, чего он там ждет. Они сказали, что у него имелись свои идеи, и эти идеи ни к чему не привели. Тем временем супруга полковника рассказала мне, что, проезжая мимо нашего дома, слышала восхитительный аромат. Она сказала: «Я подумала, что раз нам не прислали этих кебабов, значит, тому должна быть причина. Но, по крайней мере, дали бы нам рецепт, я уже столько лет умоляю».

– С какой это стати мы будем за просто так выдавать секреты нашей готовки? – спросила Ба, удивившись, зачем жена полковника обращается с такой просьбой, когда все знают, что человек всегда что-то умалчивает, когда на него давят насчет рецепта: убавляет число приправ, изменяет дозу, чтобы другой помучился: что-то не так!

Дададжи сказал:

– А давайте-ка завтра отвезем им остатки нашего галавати.

– Но зачем? – спросила Мина Фой. – Мы ведь можем съесть его за обедом.

– Если Соне одиноко, проблему легко решить. Давайте познакомим Соню с их внуком.

Дададжи, Ба и Мина Фой, каждый про себя, вспомнили незабываемый инцидент десятилетней давности, когда полковник уговорил Дададжи вложить деньги в суконную фабрику, основанную его сослуживцем по армии, которому, как полковник считал, он обязан был жизнью – они вместе воевали в Кашмире. Бизнес потерпел крах, и значительные вложения в одеяла, носки, подшлемники и свитера для военных обратились финансовой потерей Дададжи, который, разумеется, в той же мере был раздосадован этим, сколь полковник чувствовал себя виноватым. И хотя данный инцидент привнес в их добрососедские отношениях новые обертоны сожаления и фальши, Дададжи проявил великодушие, продолжая бесплатно консультировать полковника по судебному делу, которое тот вел, требуя компенсации за земельный надел в Лахоре, утраченный, когда Британскую Индию делили на Пакистан и Индийский союз. Неуклонно продолжая посылать соседям кебабы и прочие со своего стола блюда, продолжая играть в шахматы и галантно проигрывая, он, Дададжи, неосознанно тянул время, чтоб утраченное когда-то вернуть.

Это крайне важно, оставаться рядом с теми, кто причинил вам вред, чтобы призрак вины пропитывал их сны, чтобы сознание проступка успело созреть до всей своей полноты. Не то чтобы Дададжи продумал это с начала и до конца – сознательный замысел, грубый расчет никогда не срабатывают, – но он сам поразился возможностям, которые перед ним открывались. Даже сейчас не стоит видеть в этом долговое обязательство. Полковник никогда не взвалит на внука бремя ответственности за дедов просчет. Дададжи и Ба просто намекнут на желательность партии между внуками, людьми, получившими американское образование, двумя равными личностями, которые естественным образом принадлежат к одному кругу ввиду того, откуда они родом и какие цели перед собой ставят. И нет нужды вдаваться в подробности, все эти соображения не могут не подразумеваться.

В который раз Ба и Мина Фой утвердились в стратегическом даре Дададжи. Пусть дневную партию он продул, но игру выстраивал превосходно.

– И у них духу не хватит заикнуться о приданом! – сказала Ба.

Снова отмыв с мылом округлые формы «посла Индостана», водитель доставил семейство в резиденцию полковника. На парадном серебряном блюде с фестончатым краем лежали горкой кебабы.

– На днях мы разговаривали с нашей внучкой, – начал Дададжи. – Похоже, одиночество – большая проблема там, в Америке.

Мина Фой заметила, что на боковом столике, инкрустированном слоновой костью, рядом с икебаной, составленной женой полковника, стоит фотография внука. Надменный, с носом, как у набоба, но с губами, как у херувима, он читал газету. Мина решила, что внешне он ничего.

– Одиночество? Одиночество? – переспросила жена полковника.

– Без людей человек – ничто, – сказала Мина Фой. – Особенно зимой. Там не перестает снег.

Бетси и Бретт одолжили ей «Маленький домик в прерии» Лоры Инглз Уайлдер, которая стала любимой книгой Мины Фой. Она перечитала ее раз сто, не меньше, хотя ее родители считали романы такой же бесполезной причудой, как болтовня по телефону с миссионерами.

Часть II. Зима унылая, бесконечная

Глава 2

Если летом Вермонт уютный, и дружелюбный, и со всем самым приятным, что только бывает: фермер на рынке, ребенок в пруду, пчела в наперстянке, лиса в курятнике, медведь в улье, – то зимой расстояния растягиваются, небо нависает от непогоды, холмы оборачиваются скалами, пространство становится унылым и бесконечным.

Практика сложилась такая, что на два месяца после рождественских каникул студенты Хьюитт-колледжа разлетались, как перелетные птицы, стажироваться в учреждения, соответствующие выбранной ими профессии: кукольный театр, инвестиционный банк, нумизматическое общество, институт тропических лесов. Но виза, которую выдавали иностранным студентам, не допускала занятости такого рода, и те, кто не мог позволить себе съездить домой или поработать бесплатно, устраивались на этот зимний период кем-нибудь в кампусе, проходя учебный курс постижения всех сортов и степеней одинокости.

Соня подвизалась в библиотеке, и в этот последний год обучения каждое буднее утро брела вверх в гору из Герштейн-Чен-хауса, общежития у подножия холма в деревушке Норт-Хьюитт, где размещались студенты, которым податься некуда. Вступив на территорию колледжа через пролом в каменной стене, ее окружающей, Соня прошла мимо увитого плющом особняка, в котором располагался музыкальный факультет, увидела в окне, расположенном прямо под дымовой трубой, зеленоватый свет лампы и поняла, что Ласло ночь напролет занимался на пианино. Потом миновала красный амбар, в котором располагался отдел связи с выпускниками. Там работал Армандо. Он жил не в Герштейн-Чен-хаусе, а на другой стороне Норт-Хьюитта, в доме Дэни, который преподавал в колледже актерское мастерство, и присматривал, пока тот был в отъезде, за его мопсихой.

Она отомкнула дверь в современный белый куб библиотеки, где, как правило, проводила день в одиночестве; кроме нее, в зимнее затишье там бывала только Мари, приходила по утрам и присматривала за Соней. Мари слишком часто заставала Соню за чтением книг, которые, по идее, той следовало перешифровывать из десятичной классификации Дьюи в систему Библиотеки Конгресса. Но кто бы смог устоять, когда перед тобой целая библиотека, и она вся твоя? Соня читала Юдору Уэлти и Кэтрин Мэнсфилд. Читала Исака Динесена и Джин Рис.

Как стемнело, Соня вернулась в общежитие Герштейн-Чен-хаус и в кухне, постоянно освещенной флуоресцентным светом, сварила на электрической плитке лапшу-рамэн, для пряного вкуса добавив туда лапши-чачарони, коробку которой оставила ей подруга, Одри Хонг. Настоящее имя Одри было Чжон Хи, но когда они семьей эмигрировали из Сеула, отец переименовал ее в честь Одри Хепберн; а сестер ее звали Грета и Мэрилин.

Поев, Соня села за рассказы, которые писала для дипломной работы по литературе и писательскому мастерству. Тоска по дому побуждала ее много думать об Индии. Она начала детскую сказку о мальчике, который забрался на дерево и жил там, как обезьяна, покуда не стал обезьяной, и все осложнилось тем, что люди стали принимать его за святого отшельника.

В воскресенье ровно в десять утра Мама и Папа позвонили по телефону, который был установлен в кабинке в холле. «Скорее, скорее!» Папа беспокоился о расходах.