Гул — ночью, в тишине — был сильнее. Он шёл сквозь половицы, сквозь лежак, сквозь позвоночник. Он не был — в зубах, в этот раз. Он был — вокруг него. Как будто тебя — держат. Как будто у горы были — руки.

Это то, что драконы — чувствуют? думал он сонно. Всё время? Что их держит — гул —?

Чара спала — глубоко, так, как спала, когда чувствовала себя в безопасности, — у его бока. Огонь потрескивал. Снаружи двигался ветер. А гул — терпеливый, неторопливый, вечный — держал свою единственную ноту.

Полу снились сны — о выборе (палец, запах молнии), о реке (чёрная, быстрая, его), о внутренности горы (тёплая, гудящая, полная света). И во сне гул — заговорил. Не словами. — Чувством. Ты — мой, сказал он. Так, как собака — твоя.

Он проснулся — к рассвету, к носу Чары, к гулу, всё ещё державшемуся, — и лежал там, и он понял:

Гора — присваивает. Так, как я присваиваю мой народ. Не — жестоко. Не — холодно. Так, как — любовь — присваивает.

Я — её? думал он. Так, как Чара — моя?

Может, думал он, садясь и стряхивая солому с волос. Может, это — тяга. Не — верёвка. — Присвоение.

Я — приблуда горы, решил он с яростной, яркой ухмылкой. Так, как Чара была — моя.

А приблуды — возвращаются домой.

Он шёл домой на рассвете — Анна никогда не узнала, ложь держалась — с гулом в костях и Чарой у пятки, и чувствовал себя — присвоенным. Хорошим способом. Выбранным способом.

Горы, думал он. И — мой. Оба.

Так — работает — присвоение.

Пол починил крышу сарая — летом, один — и сделал его своим.

Крыша — протекала. (Бригада — ушла. Никто — не поддерживал.) Пол — залез — одной рукой, осторожно — с листами бересты, со смолой (выменянной, драгоценной), с — решимостью.

Мой — сарай, думал он, — работая со смолой хорошей рукой, зубами. Моё — место.

Чара — надзирала — снизу. Инкас — с коньковой балки (сдвигался, вежливо, когда Полу нужно было место). Сут — принёс ему — мышь. (Плата. Или — ободрение.)

Это — заняло — три дня. Его хорошая рука — покрылась волдырями. Его зубы — болели. Но крыша — держалась. Следующий дождь — остался снаружи.

Я — построил это, думал Пол, — сидя внутри, сухой, слушая дождь на своей крыше. Ну — починил.

Бригада — построила его. Я — храню его.

Так — это — работает, решил он. Вещи — переходят. Руки — к рукам.

Землемер — писал. Я — читаю.

Бригада — строила. Я — чиню.

Гора — гудит. Я —

Слушаю.

Он — вырезал свои инициалы — в дверном косяке. P. (Рядом с K.V. + A.S.) Маленькие. Правдивые.

Я — был здесь, говорил инициал. Я — здесь.

Дорога — идёт дальше, думал он — гул в зубах, дождь на его крыше. А я —

На ней.

Дома.

Глава 9 — Чтение

Анна учила его буквам той зимой, когда ему было восемь. Не как подарок — как инструмент. «Компания вывешивает объявления, — сказала она. — Кто-то в этом доме должен уметь их читать». Так по вечерам, при свете лампы, она гоняла его: алфавит, слоги, медленное складывание слов. Её учение было таким, как всё, что она делала, — точным, безрадостным и бдительным. Когда он спотыкался, она поправляла без нетерпения, что было хуже, чем было бы нетерпение. Нетерпение означало бы, что ей не всё равно.

Он учился быстро. Чтение, оказалось, было как рыбалка: терпение, внимание, дать значению прийти к тебе, а не гнаться за ним. К весне он мог читать объявления компании на двери конторы — КВОТА НА ЛЕС СКОРРЕКТИРОВАНА, РОТАЦИЯ ПЕРСОНАЛА, УЛУЧШЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ — и слова сидели в его голове, как камни в ботинке. Улучшение. Слово из комнаты выбора. Слово, которое шло за ним всю его жизнь, как запах, который не смыть.

Именно в сарае он нашёл дневник.

Он укрывался от дождя в сарае лесорубов — один из тех весенних ливней, что превращают мир в грохочущую жесть, — когда заметил расшатанную доску в задней стене. За ней, завёрнутая в клеёнку, лежала книга: дневник землемера, потрескавшаяся кожа, страницы покороблены от сырости. Имя на форзаце было выцарапано — намеренно, чем-то острым. Кто-то не хотел, чтобы его знали.

Пол унёс её домой под рубашкой, сердце колотилось. Книга — спрятанная книга — была самым волнующим, что когда-либо с ним случалось, и вина за это была мгновенной и сладкой: кража, прятание, ложь умолчанием. Он спрятал её под свой лежак и читал её при свече три ночи, с головой Чары на своих ногах и весом Инкаса на одеяле, и то, что он прочитал, переставило мебель в его голове.

Землемер — кем бы он ни был — работал на восточных сетках двадцать лет назад. Его записи начинались обычно: координаты, погода, продвижение. Потом, постепенно, вползла неправильность.

14 окт. K. не помнит спора. Мы его вели — я помню его лицо, — но он смотрит на меня пусто, когда я упоминаю о нём. Будто он случился с кем-то другим.

2 нояб. Снова огни, на север, движутся неправильно. Не самолёты. Я знаю самолёты. Эти останавливаются.

30 нояб. Я веду этот дневник, потому что моя память — я не знаю слова. Тонкая? Вещи случаются, а потом расслучаются. M. согласен. Мы не говорим об этом на работе.

19 дек. Дело не в том, что они изменены. Дело в том, что они сглажены. Как река сглаживает камни. Что-то сглаживает нас, и нам всё равно, и ВОТ ЧТО ХУЖЕ ВСЕГО, нам всё равно —

Записи оборвались в середине января. На последней странице была одна строка, рукой такой дрожащей, что её едва можно было разобрать:

Оно не берёт тела. Оно берёт —

Пол долго смотрел на то незаконченное предложение. Оно берёт — Что? Ум? Душу? Громкость, споры, самость?

Он закрыл дневник и сидел в темноте, его животные дышали вокруг него, и почувствовал, как кусочки щёлкнули вместе со страшной аккуратностью закрывающейся ловушки: Лида Харпер. Старый Коробов. Паузы лавочника. Миссис Петерсон, спрашивавшая дважды. Хлебно-улыбчивые улыбки. Наклон головы. Сглажены. Как река сглаживает камни.

Что-то сглаживало Миллбрук. Что-то сглаживало его двадцать лет. Что-то — огни, движущиеся неправильно, гул в горе — что-то там наверху, или там внутри, тянулось в головы людей и — и делало что? Вычищало их? Успокаивало их? Улучшало их?

Улучшение. Слово компании. Доброжелательность компании, тотальная и искренняя, ни разу не спросившая поле, хочет ли оно, чтобы его осушили.

А потом самая холодная мысль из всех, та, от которой его руки задрожали: Томас. Анна. Были ли они — они ли —

Он остановился. Он не будет думать это. Думать это было разновидностью убийства — смотреть на двух людей, которые его выбрали, или подшили к делу, и гадать, есть ли кто-то внутри. Вина поднялась в нём, как чёрная вода: они кормят тебя, они дают тебе кров, а ты сидишь здесь в темноте и называешь их пустыми. Против неё — другой голос, голос землемера, голос хранителя списков: Лида была громкой. Теперь она тихая. Ты видел это. Ты ВИДИШЬ это.

Он спорил об этом так, как видел, что взрослые мужчины спорят над картами, там, в темноте, свеча таяла и мигала: вина против зрения, любовь против доказательств, мальчик, который хотел мать, против мальчика, который вёл списки. Ни один голос не победил. Именно это делало это настоящим.

Он спрятал дневник обратно в сарай, за расшатанную доску, завёрнутый в его клеёнку. Некоторые книги были слишком опасны, чтобы держать их в доме. Некоторые мысли были слишком опасны, чтобы их додумывать.

Оно не берёт тела. Оно берёт —

Он тоже никогда не закончил того предложения. Но он наблюдал за родителями за ужином на следующий вечер — Томас дома на два дня, молчаливый над своей едой; Анна делала свои подсчёты, — и он следил за паузами, наклонами, сглаживанием, и он ненавидел себя за наблюдение, и не мог перестать наблюдать, и камень сидел в нём, ни проглоченный, ни выплюнутый.