«Мне надо проверить лески», — сказал он.

Петка пожал плечами, но его глаза говорили, что он знает. Петка всегда знал. В этом и была беда с Петкой — он был человеком, насквозь, а люди были самым трудным, кого приходилось обманывать.

Когда Петка ушёл, Пол сидел один, голова Чары на его колене, вес Инкаса на его ноге, и смотрел на гору за рекой, и думал о деревне и её паузах, и о предложении своего отца — в следующий раз будь осторожнее — которое стало в его голове своего рода компасом: будь осторожен. Будь неподвижен. Будь поздним. Будь наклонённым. Будь незаметным.

Гора не отвечала. Гора никогда не отвечала. Но тяга была там, стойкая, как течение, и Пол наклонялся в неё, как наклоняются в ветер, и ждал зимы.

Школьный двор имел забор, и у Пола было место снаружи него.

Он ходил туда большинство послеобедов — после лесок, перед сараем — и стоял в берёзах, где мог видеть, не будучи виден, и наблюдал детей. Двадцать шестеро их, громких и обычных, игравших в посадочную площадку, и в лавку, и в игру наблюдения. Он говорил себе, что изучает их так, как изучал воду. Он лгал. Он был голоден.

Петка всегда видел его. Петка отрывался от группы, приходил к забору и докладывал — новости дня, игры, кто с кем подрался — с серьёзностью посла. «Ты должен прийти», — говорил Петка каждый раз. «Просто — приди. Никого не волнует рука».

Но кого-то волновало бы. Пол знал это так, как знал реку: они будут таращиться. Они будут спрашивать. А мне придётся быть — осторожным.

Одним октябрьским послеобедом учительница вышла с классом на урок неба — новая программа компании, как собрал Пол: распознавать знаки землемеров, читать сеточные карты. Она выстроила детей, показала палкой на небо и улыбнулась.

И Пол — наблюдая из берёз — увидел, как это случилось: улыбка прибыла, а потом, на полсекунды позже, прибыли её глаза. Как письмо, прибывающее раньше посланца. Как нечто, что надевает лицо.

Его кровь похолодела. Он видел паузы раньше, двойные вопросы. Но это — это была машинерия, видимая. Это был кто-то, кто управляет улыбкой.

«Пол?» Петка, у забора, идя за его взглядом. «Что?»

«Ничего». Голос Пола был ровный. Он гордился этим. «Твоя учительница — она всегда — »

«Всегда что?»

Так улыбается? Он не мог этого сказать. Петка ещё был — он проверил, снова, паузу, наклон — ещё собой, громким и обеспокоенным и настоящим. Но как надолго? Сглаживание ускорялось. Лида Харпер. Старый Коробов. Лавочник. Как скоро оно заберёт Петку?

«Ничего», — сказал Пол. «Расскажи мне об игре».

Но пока Петка говорил, Пол наблюдал учительницу — наблюдал, как она управляет своей улыбкой, своей палкой, своим уроком — и упражнялся, молча, за берёзами: неподвижность. Поздние ответы. Наклон головы. Он прогонял их, как гаммы, так, как когда-то прогонял три разреза.

Потому что если сглаживание заберёт Петку — когда оно заберёт Петку — Полу понадобится притворство. Не чтобы прятаться от выглаженных. Чтобы проходить среди них. Чтобы быть незаметным в деревне незаметных.

Будь осторожен, говорило предложение его отца. Будь неподвижен. Будь поздним. Будь наклонённым.

Он шёл домой сквозь сумерки, Чара с его хорошей стороны, и шум школьного двора угасал за ним, и он больше не был голоден. Он был — чем-то другим. Вооружён. Забор научил его своему уроку:

Наблюдай снаружи. Изучай язык. И никогда — никогда — не давай им увидеть, что ты видишь.

Пол начал список на бересте, углём, своими самыми медленными буквами.

ВЫГЛАЖЕННЫЕ (возможно):

Лида — паузы. Тихая.

Лавочник — пауза перед ценами.

Старый Харпер — наклон. Моргание.

Миссис Харперс — слишком добрая? Или — ?

Виктор?? — предупредил меня. Так — нет?

Он смотрел на список. Он был тонкий. Жалкий. Землемер засмеялся бы — или заплакал.

Как составить список — отсутствия? думал он. Это не то, что они ДЕЛАЮТ. Это то, чего они НЕ делают.

Он добавил вторую колонку: ПРИЗНАКИ. Пауза перед ответом. Наклон головы. Слишком неподвижные. Слишком — правильные. Забывание споров (K.). Пренебрежение (худшее из этого).

Чара наблюдала, как он пишет, голова на лапах. Что ты делаешь? спрашивали её глаза.

«Доказательства», — сказал ей Пол. «Как землемер. Если я — если что-то со мной случится — кто-то должен — »

Он не закончил. Но он спрятал список с копиями дневника — четвёртая тайна, в четвёртом месте — и почувствовал, делая это, и смешность, и мрачность: мальчик, составляющий списки пауз своих соседей.

Но землемер тоже это делал, напомнил он себе. И он был прав. Во всём.

Он обновлял список годами. Некоторые имена сходили — Виктор: предупредил меня, НЕ выглаженный (или — сопротивляется). Некоторые заходили — учительница: как она остановилась посреди предложения прошлой зимой и — забыла, что говорила. И улыбнулась.

Список рос. Досье росло. И Пол — Пол, наблюдатель — рос с ним: холоднее, яснее, увереннее.

Когда-нибудь, думал он, добавляя имя при свете свечи, когда-нибудь я покажу это кому-нибудь. Кому-нибудь, кто — поймёт.

Или, сказал холодный голос, когда-нибудь кто-нибудь найдёт это, и ты пожалеешь, что написал это.

Он всё равно писал дальше. Метод землемера. Записывай. Даже если это будет тебе стоить. Особенно тогда.

Пол наблюдал за Лидой — по-настоящему наблюдал, так, как наблюдал за всем, — целую зиму, и не мог решить.

Она была женой лавочника — тихая, бледная, с руками, которые дрожали. Она останавливалась перед ответом — признак. Она была слишком неподвижна — признак. Она затихла две зимы назад — после лихорадки, говорили. После.

Выглаженная? написал Пол в списке. Или — просто — усталая? Просто — грустная?

Он наблюдал за ней — в лавке, на улице — и видел: паузу (выглаженная). Дрожащие руки (усталая). Как она смотрела на детей — тоска (человеческая). Как она смотрела на гору — ничто (выглаженная).

Я не могу сказать, признал он в одиннадцать, оборачивая это. В этом — худшее. Я не могу — сказать.

А что, если я ошибаюсь? Вопрос, которого он избегал. А что, если Лида просто — грустная? А что, если старый Харпер просто — старый? А что, если паузы — просто — паузы?

Тогда я — выдумываю истории, думал он холодно. Как говорит отец. Как — все говорят.

Но потом — места гвоздей. Тёплые пятна. Дневник. Землемер, который перестал писать. Это не — паузы. Это — факты.

Факты настоящие, решил он. А — толкование — вот где я могу — ошибаться.

Он начал — тихо, где никто не мог видеть — помогать Лиде. Носить её пакеты. Оставлять рыбу — мелкую — на её ступени. Не потому, что она была выглаженная. Не потому, что не была. Потому что — её руки дрожали.

Состраданию не нужна — уверенность, думал он, идя домой. В этом — разница. Между мной и — ними. Кем бы они ни были.

Они — изучают. Я — помогаю.

Даже если она выглаженная, решил он яростно. Даже тогда. Особенно тогда.

Он оставил ещё одну рыбу на её ступени той ночью. Невиденный. Правильное число свидетелей.

Ноль, думал он. Всегда ноль.

Но рыба — рыба настоящая. Кем бы она ни была — она — накормлена.

Пол заглянул однажды в контору компании — сквозь запылённое окно — и увидел отсутствие.

Это было — как он и представлял, и хуже: стол, стул, календарь (трёхлетней давности, скрученный). Мёртвая муха на подоконнике. Пыль — толстая, нетронутая. Подсчёты — сложенные, аккуратные. Квоты — вывешенные, действующие.

Никого, думал Пол, его дыхание запотило стекло. Никого здесь — не было. Уже — годами.

Но квоты — приходят, понял он холодно. Подсчёты — уходят. Словно —