В эту секунду воздух рвёт выстрел. Колосс с яростным ревом разворачивается на стрелка и в доли мгновения перемалывает бойца в челюстях: по ледяной броне струится полузамёрзшая кровь.

И тут я вижу парня. Того самого, со станции. Безошибочно узнаю его по точным, скупым движениям, собранности и голому инстинкту. Он действует самоубийственно: волочит на себе одноногого напарника, чей комбинезон залит кровью, пытаясь дотащить его до укрытия в руинах. Они оставляют за собой слишком отчётливый след.

Срываюсь к нему. Девчонка-добытчица вырастает у меня на пути со вскинутым стволом; в её глазах ни тени сомнения — выстрелит в упор.

Вскидываю связанные руки: времени на пререкания нет.

— Надо её расковать, Мия! — доносится низкий голос. Тот самый, что обещал на перроне не трогать меня.

— Ты сдурел?! Она беглая преступница!

— Нам нужны любые руки!

Его слова обрываются: парню приходится уходить из-под удара лапы, которая, ломая траекторию, с размаху обрушивается на раненого. Парень без ноги исчезает на наших глазах. В морозном воздухе звенит рёв, утробный хруст перемалываемых костей под зубами исполина — и теперь двое оставшихся добытчиков переглядываются, принимая в лицо яростный залп брызг слюны и крови из разинутой пасти твари.

Делаю шаг назад. Вблизи морда чудовища выглядит гротескно. Узлы жил, вздутые мышцы и остекленевшие глаза. Зубы — чистый гранёный хрусталь, мерцающий нереальным переливчатым блеском, заляпанный багровым, серым и серебром.

Каждая новая жертва лишь распаляет его бешенство.

И вдруг я вижу. Вижу его следующий шаг. Словно передо мной разворачивается будущее — хотя это за гранью любой науки… верно?

Доверяю вспыхнувшему инстинкту и шагаю вперёд. Варианта два. Выбираю мгновенно: девчонка никогда не снимет наручники, а парень…

Сгребаю его в охапку, и мы оба падаем на спину ровно в ту долю секунды, когда пасть твари с лязгом щёлкает в пустоте, а следом смыкается вокруг тела добытчицы. Её истошный визг полосует сознание, но куда больнее по ушам бьёт надрывный, звериный крик парня, бьющегося на моей груди.

Прижимаю его ближе к себе, наши шлемы с треском сталкиваются; стискиваю зубы от отдачи в висках. Толкаюсь назад. Мой костюм скользит по снегу, увеличивая дистанцию. Слишком мало. Этого ничтожно мало: колосс не отстанет.

— Раскуй меня, и у тебя появится шанс выжить! — кричу я, надеясь пробить стекло его шлема.

Он буравит меня взглядом; на миг кажется, что слова не дошли.

— Ты мне угрожаешь?

Голос резкий. Почти волчий рык. Подавляю порыв закатить глаза:

— Я предлагаю перемирие. Спасение.

Даже я слышу, насколько напыщенно это звучит, но парень замирает. Гулкие шаги монстра сотрясают наст. Добытчик подаётся вперёд, подносит своё ТПУ к замку, и силовые оковы с металлическим щелчком опадают в снег.

Ни секунды промедления: группируюсь, отталкиваюсь здоровой рукой и с дикой яростью вскидываю вторую — локоть вонзается прямо в глаз колосса. Тварь захлёбывается рёвом, вскидывает лапы к морде, хаотично разевая пасть. Будь он человеком, это был бы шок, но тварь бесконечно далека от человека.

Пользуюсь заминкой, чтобы создать двойника. Откатываюсь назад, припадаю к парню: тот встаёт в стойку, заметив, что я ловким движением выдернула лунный нож из его разгрузки. Игнорирую его жест, в три прыжка настигаю тушу и неловко карабкаюсь по обледенелой спине зверя. Он бьётся в конвульсиях, пытаясь смахнуть меня, но я удерживаю равновесие на чистом везении.

Добираюсь до загривка, перехватываю рукоять. Воздух в лёгкие — и с размаху всаживаю клинок во второй уцелевший глаз.

Адреналиновый шквал сменяется первобытным ужасом, оттеснённым на второй план во время боя. Из горла вырывается неконтролируемый крик; по телу прокатывается крупная дрожь от осознания содеянного. Я вышла один на один с чудовищем. И я уничтожила его.

Опускаю глаза на нож в ладони: лезвие пульсирует холодным лазурным светом лунных осколков, из которых отлита сталь. Странно, что рядовым добытчикам выдают такое оружие. Раньше эти клинки держали в лабораториях, но быстро изъяли из оборота после ЧП, когда лаборант случайно распорол себе живот. Кромка ножа вызывает деструктуризацию молекулярных связей плоти: ткани теряют способность к регенерации и рана попросту не затягивается. Зачем снабжать бойцов настолько опасным арсеналом? В экстремальных зонах это оправдано, но от мысли, что они носят такие клинки рядом с мирными гражданами, меня тошнит.

Ледяной колосс кренится, роняя глухой хрип. Вижу, как добытчик отскакивает назад, уходя из-под падающей громадины, но инерция швыряет меня следом — я лечу прямо на него, и парень на чистом рефлексе смыкает руки вокруг моего тела.

Глава 16

Нил

При столкновении с любым феноменом, не поддающимся объяснению техническими средствами или законами природы, строго рекомендуется не вступать во взаимодействие, не вести фиксацию и продолжать выполнение миссии. В ряде секторов пустынь зафиксированы аномалии, не укладывающиеся в известные шаблоны. Длительное наблюдение способно повлечь дезориентацию и срыв боевой задачи.

Фрагмент из Руководства лунного добытчика

Поднимаюсь медленно, оцепенев от шока, всё ещё не в силах осознать то, чему только что стал свидетелем. Беглянка поднимается рядом со мной, стряхивает с рукава ледяную крошку и делает осторожный шаг вперёд.

Оборачиваюсь на тушу монстра — и колени подламываются сами собой. Плевать, пробита ли мембрана костюма и пробирается ли мороз под ткань. Перед глазами стоит лишь первобытный ужас, а сбитое дыхание никак не желает выравниваться.

Орионсе, Мия, Кораль, Лориен, Кадет… Все. Насмерть. Разорваны безымянной тварью. Чудовищем, против которого у нас не было ни единого шанса.

Нас ведь учили этому… Вбивали в головы, что мы готовы… Что пошло не так?! Что вообще стряслось?!

Упираюсь ладонями в перчатках в наст — ноги попросту не держат. Воздуха не хватает. Зажмуриваюсь и судорожно втягиваю морозную смесь ртом.

Сколько бы мы ни твердили себе, куда идём, как бы ни хорохорились, зная, что в пустынях гибнут сотнями, — к ТАКОМУ не готов никто. Я не был готов потерять их… всех разом.

Колочу кулаками по обледенелому песку, пока не кончаются силы. Ору в пустоту, срывая глотку в хрип. Слёзы хлещут из глаз, и я не могу их остановить. Ярость и черная тоска рвут нутро на куски.

— Нет!

Я не могу поднять глаз. Не хочу. Ладони словно по локоть залиты чужой кровью. Это моя вина. Я обязан был предотвратить эту бойню! Они были бы живы! Я больше никогда не опрокину стакан луниса с Орионсе, не услышу ядовитых подколок Мии, не услышу смеха Кораль, не выйду на спарринг с Кадетом… Лориен больше не залатает мне рассечённое плечо и не съязвит, что ему досталось самое безбашенное звено на курсе.

Никогда. Потому что на ногах остался только я один. Это несправедливо, мать вашу!

Пальцы скребут грудь сквозь ткань; пытаюсь собрать мысли в кулак, сфокусироваться на цели. При взгляде на неё слепая ярость вновь застилает рассудок. И сколько бы я ни твердил себе, что вина лежит не только на ней — ведь сделай я свою работу сразу, на перроне, никто бы не погиб, — боль выжигает способность думать.

Рана от гибели Вика так и не затянулась, а теперь на мне со всего маха распороли новую. Я научился жить с потерей брата и знаю, что когда-нибудь научусь принимать смерть напарников. Но есть раны, которые не рубцуются годами, и всё это время с тобой остаётся лишь пульсирующая боль — напоминание о том, что было и чего уже никогда не вернуть.

Пытаюсь утереть слёзы рукавом, но перчатки лишь со стуком бьются о бронестекло шлема. Стою на коленях, тихо глотая рыдания и мысленно прощаясь с каждым из своего отряда.

Спустя вечность дыхание наконец выравнивается. Сердце сбавляет бешеный темп. Панический спазм отступает, оставляя лишь тупую тяжесть, сжимающую грудную клетку с каждым ударом пульса. Набираю полные лёгкие воздуха и заставляю себя подняться на ноги.