— Нет, девочка… — горько усмехнулся он. — Зритель действительно изменился. Но, кажется, театр еще жив, пока в его недрах теплится такой огонь.
Рабочий день наконец-то выдохся, оставив после себя лишь гул в ногах и запах хлорки. Театр опустел, тяжёлые портьеры в фойе замерли, а в буфете наступил час тихой «дележки трофеев».
Прасковья Кирилловна, тяжело отдуваясь, заперла кассу и облокотилась на стойку. Она внимательно посмотрела на Соню, которая весь вечер послушно кромсала лимоны и драила грязную посуду, не задавая лишних вопросов.
— Ну всё, занавес, девонька. Давай заканчивай уже, — глухо произнесла баба Паша.
Она полезла в глубокий карман своего необъятного фартука и извлекла оттуда свёрток в грубой обёрточной бумаге. От него мгновенно потянуло чем-то божественным — жирной, янтарной копчёной рыбой. Следом на стойку легли две хрустящие синие купюры.
Десять рублей. Это были две «пятёрки» с изображением Спасской башни.
— Тебе, деточка, — баба Паша решительно пододвинула деньги и свёрток к Соне. — За труды праведные. — Она заулыбалась: — Ну и помалкивай, только понятное дело.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони онемела. В её прошлой жизни десятка была пылью, но здесь и сейчас, в 77-м, — это была весомая доля её месячного оклада. А от запаха севрюги предательски потекли слюнки. Тело Сони реагировало быстрее, чем Элеонора успевала вспомнить о своих манерах.
— Прасковья Кирилловна, за что же так много? — Соня испуганно спрятала руки за спину. — Мы же договаривались… Я просто буду помогать вам…
— Бери, не егози! — прикрикнула буфетчица, но в глазах её прыгали хитрые искорки. — Заработала. Ты сегодня за троих пахала, кассу я свела — копейка в копейку. Да и потом… — она понизила голос до шёпота, — без тебя я бы всё это в одиночку не провернула.
Она ласково подтолкнула свёрток к девушке.
— И рыбку бери, не стесняйся. Севрюга! Та самая, что мы на витрину нарезали. Хвост, конечно, но ты не смотри на вид — в хвосте весь вкус. У зрителя нашего глаз зоркий: он как видит кусок на хлебе, так сразу ждёт, чтоб «богато» было. А кто сказал, что эту толщину нельзя на два ломтика разделить? — она заговорщицки подмигнула. — Экономия, девонька. Великое искусство буфетной справедливости.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони едва сдержала усмешку. «Десять рублей и севрюга за мытьё стаканов… — пронеслось в её голове. — Ирония судьбы. Я ворочала миллионами, ставила спектакли, которые гремели на всю Москву, а сейчас радуюсь двум „синеньким“ и обрезкам, добытым путём мелкого обвеса советского зрителя. И ведь рука не поднимается осудить — жизнь здесь такая. И потом… севрюга-то божественная».
— Спасибо вам большое, — прошептала Соня, прижимая пахучий свёрток к груди.
— Иди уж. Завтра к одиннадцати будь как штык. Нас ждёт детский утренник, а это, я тебе скажу, пострашнее любого «Гамлета». Там не расслабишься — глаз да глаз нужен, чтобы эти сорванцы чего не стянули!
Ночная Москва встретила Соню прохладой и редким шёпотом шин по асфальту. Фонари на Таганке горели ровным желтоватым светом, выхватывая из темноты лепнину старых фасадов и сонные витрины магазинов.
Соня шла быстро, почти летела, прижимая к груди бумажный свёрток. Запах копчёной севрюги пробивался даже сквозь плотную обёртку — дерзкий, богатый, совершенно не вяжущийся с её простеньким пальтишком. Правая рука то и дело ныряла в карман, проверяя сохранность двух «синих» купюр.
«Десять рублей и хвост деликатеса, добытый путём виртуозного владения кухонным ножом… — Элеонора Аркадьевна внутри Сони позволила себе ироничную усмешку. — Если бы вчера мне сказали, что я стану соучастницей мелкого обвеса советского зрителя, я бы уволила наглеца без выходного пособия. А сейчас… сейчас это кажется почти справедливым гонораром за роль посудомойки второго плана».
Чувство вины? Нет, его не было. Зато появилось забытое ощущение азарта. Эти деньги пахли не только рыбой — они пахли победой. Москва, которая ещё недавно казалась неприступной крепостью, ощетинившейся отказами и захлопнутыми дверями, вдруг стала чуточку ближе.
Она оглянулась на тёмный силуэт театра. Где-то там, за толстыми стенами, в пустых залах ещё звучали отголоски сегодняшнего спектакля.
«Ничего, — подумала она, поправляя выбившийся локон. — С такой наставницей, как Элеонора Аркадьевна, я здесь точно не пропаду. Эта женщина знает жизнь лучше любого режиссёра. Пусть пока я вхожу через чёрный ход, но я уже здесь. Я зацепилась».
Соня полной грудью вдохнула ночной воздух, пропитанный ароматами осени, бензина и драгоценного свёртка. Решимость в её глазах стала стальной.
«Я ещё буду блистать здесь», — пообещала она пустой улице и самой себе. — Надо только немного подождать.
Она устремилась к метро, насвистывая легкомысленный мотивчик. Сегодня была одержана первая победа. Завтра наступит новый день, который обязательно принесёт возможности и откроет двери в её новый мир. А как говаривал один великий драматург, Уильям «Батькович» Шекспир: «Весь мир — театр, а люди в нём — актёры».
Комната в общежитии встретила Соню густым запахом дешёвого одеколона, пудры и немытых чашек. Верочка, её бывшая одноклассница по гомельской школе, сидела на кровати в бигуди, сосредоточенно подпиливая ногти.
— Верка, завязывай со своим маникюром! — Соня с победным видом грохнула свёрток на стол. — У нас сегодня пир богов.
Когда бумага развернулась, явив миру лоснящийся бок севрюги, Верочка выронила пилку.
— Софка… Ты где это… на паперти, что ли, стояла? Или кого грабанула? Это же севрюга!
— Выше бери, Верочка. Это наш вход в высшее общество, — Соня уверенно поставила чайник на электрическую плитку. — Иди мой чашки, сегодня гуляем!
Через десять минут по комнате поплыл аромат индийского чая — того самого, со слоником на коробке, — смешанный с густым, жирным запахом копчёного деликатеса. Подруги сидели на одной кровати, вгрызаясь в тонкие ломтики рыбы и запивая их обжигающим чаем из гранёных стаканов в потемневших от старости подстаканниках.
— Сонечка, неужто мы теперь всегда так? — Верочка блаженно зажмурилась, облизав пальцы, и выдохнула, глядя на пустую газету, где ещё недавно лежала рыба. — Севрюга, ароматный чай… Счастье-то какое, а? Мы прямо как люди из высшего света.
— Значит так, — Соня прищурилась, и в её взгляде на мгновение мелькнула сталь Элеоноры Аркадьевны. — План такой. Пока я в буфете — сижу тише воды, ниже травы. Смотрю, слушаю и запоминаю. Баба Паша научит меня, как выживать в этом театральном гадюшнике. А дальше…
— А дальше что? — Верочка заворожённо допивала свой чай, не сводя глаз с подруги. — Опять пороги МХАТа оббивать?
— Нет. МХАТ подождёт. Мы пойдём другим путём. Я вычислю, кто в театральном мире воду мутит. А потом…
— А что потом? — спросила Вера, замерев с обглоданным до костей хвостом севрюги в пальцах.
— А что потом — я пока не придумала! — Соня весело тряхнула головой, и подруги заливисто рассмеялись.
За стеной кто-то недовольно заворчал и принялся яростно стучать в перегородку, требуя тишины.
— Софья! — раздался из-за двери скрипучий голос дежурной. — Тебя на вахте какой-то гражданин спрашивает. Говорит, дело срочное, мол, проездом он. Братом твоим представился.
Соня облегчённо выдохнула: на вахте, нелепо прижимая к животу объёмистую коробку, перевязанную пеньковым шпагатом, стоял Пашка — её троюродный брат из Гомеля. Он работал на почте водителем и частенько бывал в Москве в рейсах.
— Пашка! — Соня не смогла сдержать смех, наблюдая, как он смущённо переминается с ноги на ногу под строгим взглядом дежурной. — Как ты здесь оказался? Да ещё ночью?
— Рейс задержали, Софка, — Пашка виновато улыбнулся, вытирая пот со лба. — Твоя мать, тётка Лида, просила передать гостинцы во что бы то ни стало. Говорит, доченька в Москве отощает на казённых харчах. — Он сердито добавил, протягивая Соне посылку: — Еле твой адрес нашёл, чуть не заблудился!
— Тут и варенье, и сальце с чесночком, — Пашка заговорщицки подмигнул. — Тётка Лида наказала: «Доставь, Пашка, а то она там одними мечтами об МХАТе питается, поди, прозрачная стала». А ты, смотрю, вообще молодцом!