Шёл июль 1994 года. Пока я смотрел в спину своей матери, глядящей в пылающую ночь, в её родной стране заканчивался геноцид. И я ничего об этом не знал.

Лето подходило к концу, на носу был учебный год. Родители ни о чём меня не предупредили. Посреди нашей гостиной стоял мальчик. Маленький, щуплый, с испуганными глазами. Бритую голову частично скрывал толстый бинт. Он был совсем растерян, и мама говорила с ним на киньяруанда, пытаясь его успокоить. Склонившись к нему, она показывала на меня пальцем. Среди непонятных слов я различил своё имя. Потом она сказала:

– Милан, познакомься, это Клод, мой племянник.

Смысл этой фразы никак не доходил до меня. Папа стоял в дверях, скрестив на груди руки. И, по-видимому, тоже был растерян.

Мама прибавила:

– Он долго был в пути и очень устал. Устроим его в твоей комнате, так что помогай. Пока что постелим ему матрас на полу.

И она махнула, чтобы мы шли за ней. Отец сказал, что останется внизу и приготовит ужин.

Моя комната располагалась в мансарде, летом она раскалялась, зимой промерзала. Мы с мальчиком стояли и смотрели, как суетится моя мать. Она наскоро прибрала мой бардак, заправила постель, переложила одежду в шкафу так, чтобы освободить место для вещей Клода – двух футболок, сменного белья, одних штанов. Мальчик стоял рядом с ней, потерянно уронив руки. Он не сводил с неё глаз, цеплялся за неё, как мидия за скалу. Чтобы не стоять без дела, я вытащил из чулана матрас, на котором спал в детстве, и положил его возле своей кровати. Закончив со всем, мать повернулась к нам, подбоченилась. Я видел, что она не знает, как быть:

– Так… Клод совсем не понимает по-французски, так что рассчитываю, что ты его научишь. – Она грустно улыбнулась мне.

Кажется, затем она пересказала то же самое Клоду. Он никак не отреагировал, и она повторила то же самое вопросительно. Мальчик робко кивнул.

– Оставляю вас знакомиться. Пойду помогу папе с ужином. Мы позовём, когда будет готово.

Она вышла, и Клод легонько вздрогнул. Стоя посреди комнаты – потерянная, зовущая на помощь душа, – он продолжал смотреть на закрывшуюся дверь. Потом очень медленно повернулся к окну, в котором квадратом золотилось небо. Я не знал, что делать. Положение было неловкое, и я впервые произнёс вслух его имя. Он не шелохнулся, взгляд всё так же устремлён на окно, лицо отсутствующее. Я повторил громче:

– Клод! Клод!

Наконец он оторвал взгляд от окна. Я похлопал по матрасу, приглашая сесть рядом. Он подошёл и пристроился на самом краю кровати, как можно дальше от меня. И снова уставился в окно. Чтобы разрядить обстановку, я решил включить музыку. Из стопки дисков выбрал The Best of Queen, но хотя включал самые известные песни – Another One Bites The Dust, Don’t Stop Me Now, Bohemian Rhapsody, – он даже не шелохнулся. Тогда я сменил тактику. Я вставил другой диск, выкрутил громкость на максимум, и из колонок грянул истеричный трек Rage Against the Machine. Когда вступили ударные, я вскочил на кровать, оттуда прыгнул на стул у письменного стола и принялся делать вид, что яростно лабаю на воображаемой гитаре, – мой коронный номер. Я надеялся, что так он чуть расслабится и присоединится к моей бешеной пляске, но он только бесстрастно смотрел на меня. Я же крутился на месте, катался по полу, изображая, как пальцы скользят по грифу в басовом риффе, и, стоя коленями на ковре, лихорадочно тряс головой в диком хедбенге. Иногда я тянул к нему руку, чтобы вовлечь в свою неистовую игру, но он только смотрел на меня, и глаза ничего не выражали. Я выдержал всю песню, не снижая накала, хотя с каждой минутой неловкость становилась всё ощутимее. Наконец я, тяжело дыша, откинулся на спину, прямо на полу. И тут мне пришла новая мысль. На этот раз я не сомневался, что ему понравится! Я порылся в ящиках стола и достал оттуда “Геймбой”. Сев рядом с ним, я запустил игру. Сначала он смотрел на экран, как Марио бегает туда-сюда, собирает монетки, с наскока расплющивает врагов… Я спросил: “Хочешь поиграть?” Вместо ответа его взгляд пополз вбок, проскользил по стенам моей комнаты с постерами Nirvana, Metallica, Guns’n’Roses и Фредди Меркьюри… и снова замер на дурацком окне. С досады я выключил игру, бросив надежду хоть чем-то его увлечь. После чего пересёк комнату и распахнул окно: мне не хватало воздуха. Клод тут же вскочил, подошёл ко мне и пристроился рядом. Мы долго молча стояли, облокотившись на подоконник, пока мама не позвала нас к столу. Мы молчали, и мир за окном тоже молчал. Город замер, улицы пустовали, воздух был тёплый, облака в небе порозовели. Долгий августовский вечер, пахнущий глициниями.

За столом Клод не притронулся к еде. Он был целиком поглощён телевизором. Отец, дожевав последний кусок, тут же его выключил и вышел во двор покурить. Мама настаивала, чтобы Клод что-нибудь съел. Но тот сидел неподвижно. Я спросил:

– Почему у него повязка на голове?

Мама ответила:

– У него серьёзная рана.

И сделала вид, будто не понимает моего вопроса, так что я уточнил:

– Да, но откуда?

Она выпрямилась, глянула на меня немного смущённо, откашлялась.

– Клода ранили во время войны в Руанде. Он приехал во Францию на лечение.

– Как это случилось?

– Неизвестно.

– А где его родители?

– Это тоже неизвестно.

– Ты сказала, он твой племянник? Значит, у тебя есть сестра? Или брат?

Отец вернулся за стол. Клод по-прежнему сидел перед тарелкой молча, неподвижно, ноги у него висели, не доставая до пола. Мои вопросы, похоже, раздражали мать.

– Племянник – это для простоты. Он сын родственников, а так как он ещё ребёнок, я называю его племянником.

– Кстати, а сколько Клоду лет?

– Двенадцать, как тебе.

Я расхохотался.

– Не может быть! Это ему-то? Да он на вид как малыш из подготовишки. А если и дальше ничего есть не будет…

– Ну хватит, Милан! – резко сказал отец.

Мать встала и принялась убирать со стола. На десерт она принесла нам по пудингу “Данетте” и, ставя стаканчик перед Клодом, снова велела поесть.

– Ну и зря, ты сам не знаешь, от чего отказываешься, – заметил я, вскрывая свой “Данетте”. И принялся смаковать сливочный пудинг, зажмурившись и медленно поднося ложку ко рту, как в рекламе. Я поглядывал на Клода, издавая довольное “ням-ням” и поглаживая себя по животу. Но он сохранял такую серьёзность, что родители невольно рассмеялись.

Когда пора было спать, я одолжил ему свою старую пижаму. Она на нём болталась, выглядело это очень забавно. Он лёг и тут же забылся тяжёлым сном. Мама, зайдя пожелать нам спокойной ночи, присела рядом и как следует укрыла его одеялом.

– Бедный малыш, совсем умаялся.

– Мам, скажи, а он сколько будет у нас жить?

Она долго молчала, глядя, как он спит, а потом сказала:

– Он будет у нас жить.

– Всегда?

Мама улыбнулась ласково:

– А тебе бы хотелось, правда?

– Ну конечно! Ты же знаешь, как я мечтал о младшем брате! – Я вскочил на кровати, вне себя от радости.

Мама всё смотрела на меня с нежностью и улыбалась. Она легонько погладила мои волосы, потом прижала большой палец ко лбу, начертила крест и, пожелав доброй ночи, выключила свет.

Я лежал в темноте, смотрел на потолок и ликовал. У меня теперь был брат! Брат, мой собственный! Я больше не единственный ребёнок. Я больше никогда не буду один. Как только он освоит французский, мы о стольком сможем говорить: будем обсуждать музыку, спорт, видеоигры, даже девчонок. Я расскажу ему про Надеж, про то, как мы встретились в школьном коридоре во время пожарных учений, про наши свидания на стадионе после уроков, всегда на одной и той же скамейке, с видом на баскетбольную площадку; и как мы допоздна сидели на той скамейке по-турецки, слушая альбомы “Нирваны” в одни наушники на двоих, и как тяжело ей было в первые дни после самоубийства Курта Кобейна, странным образом совпавшего с началом резни в Руанде, и как я поцеловал её, чтобы утешить, как мы впервые целовались на той же самой скамейке, как волшебно блестят её глаза, и как именно она любит обниматься, и как её пальцы с обгрызенными ногтями пахнут сладкими духами и сигаретным дымом, и какие соблазнительные образы тайно рождают во мне по ночам её губы и всё её тело, и сколько раз я, лёжа на этой самой кровати, продумывал эротические сюжеты, уносившие меня к ней – к наслаждению. А Клод мог бы рассказать что-то из своей жизни – про любовь и дружбу, разборки и предательства, про то, от чего он без ума и что терпеть не может, а еще про свою страну, про семью, как им жилось до войны и про остальное – про всё то, из-за чего он пока не может говорить. Случилось то, чего я ждал больше всего на свете. Наконец-то у меня был друг. Даже лучше: брат. Волнение опьяняло, и сон ушёл окончательно. Я воткнул в музыкальный центр наушники, надел их и включил альбом “Радиохед” Pablo Honey. Заложив руки за голову, я слушал музыку и смотрел в темноту.