— Да, эти проклятые орки — та ещё проблема, тут вы правы, — согласился мистер Кемп. — Не могу сказать, что виню вашего лорда-отца за желание положить конец всем этим набегам и стычкам, но вид огромных тварей, шастающих по округе как им вздумается, стал для всех нас весьма неприятным потрясением.

Так началось жаркое обсуждение отвратительных орков, их коварной натуры, варварских обычаев и ужасной привычки похищать беспомощных женщин, чтобы те рожали им массивных сыновей. И хотя Элла могла бы присоединиться к беседе — разумеется, она, как и подобает любой порядочной женщине, должным образом презирала и боялась орков, — вместо этого её взгляд тревожно блуждал по красивой, шумной комнате. Это был её дом, и он всегда им будет, где бы она ни жила. Всё будет хорошо. Она станет леди.

— Если ты меня извинишь, дорогая, — сказал ей Альфред, как только мистер Кемп наконец-то удалился шаркающей походкой. — Я отлучусь на минутку.

Он не стал дожидаться ответа Эллы, а просто развернулся и зашагал к двери. Оставив Эллу стоять в одиночестве, моргая ему вслед, пока не появилось ещё несколько гостей с поздравлениями и пожеланиями удачи. Они расспрашивали, кто сшил прекрасное платье Эллы, и когда она уезжает, и говорили, какой радушной хозяйкой была её мать, и разве её дорогой отец не гордился бы тем, что его любимая единственная дочь составила такую блестящую партию так скоро после его смерти?

Но сердце Эллы начало как-то странно сбиваться с ритма, а ладони, сцепленные вместе, стали горячими и липкими. И как только гости наконец отошли, она быстро, незаметно проскользнула к небольшой боковой двери зала. Вышла в задний коридор для прислуги, где прислонилась дрожащим телом к обшитой деревом стене, закрыла глаза и выдохнула.

С тобой всё будет хорошо, девочка моя, — всё твердил её отец, даже когда ему приходилось с хрипом втягивать воздух и вытирать рот испачканным в крови платком. — Я не допущу, чтобы ты потеряла свой законный дом из-за этих дурацких законов о наследовании. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чём не нуждалась. И, раз уж на то пошло, я сделаю так, чтобы ты стала леди. Как ты того и заслуживаешь.

Элла держала его дрожащую руку, кивала и улыбалась, и присоединялась к его восторженным насмешкам над его законным наследником — каким-то ужасным дальним кузеном с севера, которого она никогда не видела. И всё это время она не верила ни единому слову: её замечательный, умный отец наверняка переживёт всё это и будет жить долго и счастливо…

А затем, в один прекрасный день, его просто — не стало. И на его месте оказалось то невыполнимое завещание, заверенное самим магистратом Саккина. Шесть месяцев. Ни в чём не нуждалась. Леди.

Элла прижала ладони к влажным глазам и сделала один судорожный вдох, затем другой. Она сдержит своё обещание, выполнит свою часть уговора. Сохранит свой дом. Всё хорошо. Всё идеально.

Или нет? Потому что вот, опять, в воздухе раздался звук этого характерного девичьего смеха. Он доносился из соседней малой гостиной, чья раздвижная дверь — Элла сделала несколько осторожных, бесшумных шагов по коридору в том направлении — сейчас была закрыта.

Элла прекрасно знала, что эту дверь почти никогда не закрывали, и она подкралась к ней; сердце колотилось всё быстрее, отдаваясь гулом в ушах. Наверняка это ничего не значило. Наверняка кто-то из слуг просто отвлёкся, или какой-нибудь уставший гость решил немного отдохнуть…

Но вот смех раздался снова, на этот раз ближе, словно скрежет ногтей по коже Эллы, и она придвинулась вплотную к двери. Дверь закрывалась не до конца, так было всегда, и Элла, затаив дыхание, наклонилась вперёд, прильнула моргающим глазом к щели и посмотрела.

И это был… Альфред. Это был её Альфред. Жених Эллы, её спаситель, её будущий муж — а вместе с ним, зажатая в его объятиях, была женщина. Та самая женщина.

Они оба смеялись, красивая голова Альфреда была запрокинута, его глаза светились теплом и нежностью. И пока Элла смотрела на это, оцепенелая и безмолвная, руки Альфреда с готовностью, без малейших усилий скользнули под пышные юбки женщины — а затем он сделал что-то там, внизу. Что-то, что превратило смех женщины в низкий, горячий стон, её длинная нога в чулке поднялась, обхватив талию Альфреда, и их бёдра тесно прижались друг к другу.

Ох. Ох. Элла пошатнулась, прижимая дрожащие руки ко рту; внезапно вокруг не осталось ни воздуха, ни мыслей, а пол ушёл из-под ног. Только нарастающий, всепоглощающий порыв, ярко вспыхнувший где-то за глазами: уйти, уйти, уйти, бежать, бежать, БЕЖАТЬ…

И тогда, без единой мысли, без дыхания, без надежды, Элла развернулась на каблуках своих туфелек и побежала.

Глава 2

Элла бежала, бежала и бежала. Прочь от подъездной аллеи, через лужайку, через всё поместье, глубоко в темный, густой лес.

Ее туфельки были безнадежно испорчены, они покрылись толстым слоем грязи, скользя и разъезжаясь на мокрой земле под деревьями. Дорогое, красивое новое платье промокло и порвалось, липнув к исцарапанным, гудящим от боли ногам. Щеки горели и покрылись липким потом, тщательно заплетенные волосы растрепались и беспорядочно рассыпались по спине; ей было холодно, она вся взмокла, чувствовала себя несчастной и была в ярости.

Но она не останавливалась. Не останавливалась, пока не добралась до маленького каменного охотничьего домика, спрятанного у самой опушки леса. Места, которое стояло совершенно заброшенным со дня смерти ее отца; Элла юркнула внутрь и с силой захлопнула за собой дверь.

Блядь.

Она прислонилась своим липким, дрожащим телом к двери, до боли прижав руки к глазам, чтобы отгородиться от лунного света — но даже в этой темноте видение продолжало ярко и безжалостно стоять перед глазами. Ее суженый, смеющийся в собственной гостиной Эллы, запустивший руки под юбки стонущей незнакомки.

И Элла уже проклинала себя, потому что, возможно, ей следовало остаться. Возможно, ей следовало распахнуть дверь, закатить грандиозную, театральную сцену и вышвырнуть Альфреда вон. Следовало показать себя ревнивой, мелочной, неразумной — этакой простой, лишенной манер женщиной, не понимающей, как устроены эти аристократические браки.

Но это разрушило бы все чаяния ее семьи, все тщательно выверенные планы отца. Это навсегда лишило бы Эллу наследства и ее дома.

И, да проклянут ее боги, но ведь были же тревожные звоночки насчет Альфреда, не так ли? От соседей, от друзей, даже от самого Альфреда, говорившего, что он не сможет часто бывать дома из-за огромного множества важных лордских обязанностей. Но Элле так хотелось верить его легким улыбкам, его красивым словам, сладким поцелуям его губ глубоко между ее ног. Ей хотелось верить, что ему можно доверять. Что с ним она будет в безопасности.

Она была дурой. Таким мужчинам, как Альфред, нельзя было доверять, особенно когда на кону стояли такие огромные деньги. Никому нельзя было доверять.

И что теперь? Теперь, когда момент был упущен, даже мать Эллы стала бы настаивать на том, чтобы она закрыла на это глаза, забыла, жила дальше. Ты можешь закрыть глаза на несколько интрижек, сказала бы она, до тех пор, пока его дети будут от тебя. Ты все равно будешь его женой, настоящей леди…

Но пока эта картина, эта новая реальность продолжала проноситься перед закрытыми глазами Эллы, у нее возникло чувство, будто что-то обхватило ее шею и стремительно затягивается всё туже. Она приняла предложение Альфреда совершенно публично. Меньше часа назад она стояла рядом с ним перед всеми своими друзьями и родными и улыбалась, пока он клялся хорошо заботиться о ней. Свадебное платье было заказано, документы уже лежали у юристов, церковь уже забронирована, а сотни гостей приглашены.

А хуже всего был этот проклятый полугодовой срок, от которого остался один-единственный жалкий месяц. И как, во имя богов, Элла сможет найти другого человека с положением — графа, барона или герцога, как предельно ясно указывало завещание, — не говоря уже о том, чтобы выйти за него замуж за столь короткое время?