Оставив молодняк у пушек, я поспешил к пороховому складу — грех было не пустить его на воздух за компанию. Но только я заложил бруски меж стеллажей со снарядами да потянул шнур, как над лагерем истошно завыл горн, созывая всех к побудке. Судя по нарастающему гвалту и суматошным крикам, дело пахло уже не подъемом, а полноценной обороной. Вслед за этим раздались первые ружейные залпы — с той стороны, где мы оставили дорогу, наши уже вовсю схлестнулись с врагом.

Тихо выматерившись сквозь зубы, я швырнул горящий шнур вглубь погреба, даже не тратя время на его аккуратную укладку, и стремглав выскочил наружу.

В лагере поднялся невообразимый гвалт, но Сашка уже был там: выхватив с перевязи «Лишенки» одну за другой, он закидывал их прямо в офицерские палатки. Егорка в это же время запалил шнуры у пушек. Спустя мгновение земля содрогнулась от глухих разрывов — это гранаты начали свою кровавую жатву в тесных шатрах. И хоть Сашка, азартный негодник, и выгреб у Егора все запасы, палаток было столько, что всем достаться не могло. Да только цель была достигнута: паника и неразбериха сковали врага. Солдаты и офицеры, в чем мать родила выскакивавшие из шатров, даже не глянули в нашу сторону — мы же, не теряя ни секунды, тенью прошмыгнули за частокол.

С высоты нам было как на ладони видно, как засуетились японцы в траншеях вдоль дороги. Я побросал парням припасенные «Лишенки» — Сашка с Егором, не раздумывая, метнули их в бойницы, где уже начали занимать места проснувшиеся враги. Оставшиеся три снаряда я зашвырнул в ту сторону, что перекрывала нашу тропу отхода. Взрывы ударили нам в спину, когда мы уже ползком пробирались под проволокой. Пока по нам не стреляли, но стоило добежать до опушки, как за спиной полыхнул пороховой склад. Да так рванул, что горячая волна чуть не сбила с ног, опалив спины. Хотелось бы оглянуться на фейерверк, да не до того: как только мы оказались у кромки леса, воздух задрожал от пулеметной очереди. Опомнились, черти, заметили нас на фоне встающего солнца!

Впрочем, было поздно: со стороны наших позиций на дороге уже грозно ухнули тяжелые орудия, начав методично перепахивать укрепрайон, который теперь мог отвечать лишь редкой ружейной дробью да парой замолчавших пулеметов.

Хохот прорвался из груди помимо воли — дикий, надрывный, сродни ржанию степного жеребца, почуявшего волю. Я бежал по лесной чаще, и с каждым вдохом этот смех становился всё неудержимее, заглушая даже рокот артиллерийской канонады за спиной. Руки начало скручивать судорогой, правая — в огне, словно её клещами драли. Не стерпел, сбросил с плеча бекешу — на рубахе, пропитав полотно, расплывалось багровое пятно. И от этой картины меня накрыло новой волной веселья — так захотелось хохотать, что аж дух перехватило.

— Батька, кажись, того… контузило тебя, — отозвался Сашка, сноровисто подлетая к коню. Ванька, почуяв неладное с первых же залпов, уже держал коней наготове, спрятав их в лощине за густым кустарником.

— Братцы, а ведь смогли! — выдохнул я, едва сдерживая улыбку, и, ухватившись за седло левой рукой, одним махом, через боль, вскочил в седло. — Сдюжили! Теперь наши не просто пройдут, они тем укрепрайоном, как лафетом, переедут! Ну-с, братцы, давай, не зевай! Помчали, пока след не простыл, а там я им такую зарисовку сделаю, какую только пожелают. Осталось лишь свою подпись на той французской схеме поставить — и дело в шляпе!

Мы рванули с места, оставляя позади горящий холм и гремящие выстрелы, и в этом бешеном скаку я чувствовал, как жизнь, выплеснутая в такой риск, возвращается ко мне сторицей. Нас ждала дорога, и теперь, когда вражья оборона была вскрыта, успех был лишь вопросом времени.

Глава 7

— Как бы нас на всём скаку из «Максима» не прошили, — сетовал Егорка, когда мы уже вовсю неслись вдоль проселка, заходя с фланга к растянувшейся походной колонне.

— Ага, «самураи» доморощенные, — усмехнулся Сашка, нарочно прищурив глаза и кривя рот в издевательской гримасе. — Я — Ми-Хер-Сунь-Чай, великий воин из династии Хер-Сунь! Представляю знаменитое японское казачество, ваше благородие!

— А что, похож, — хохотнул Ваня.

Он единственный среди нас выглядел по-настоящему расслабленным. То ли по молодости лет, то ли от того, что не видал воочию того осиного гнезда, из которого мы только что едва выкарабкались. А мне от его слов стало не по себе. Тревога Егора была мне куда ближе: зазевается какой-нибудь пулемётчик из флангового дозора наших же войск, примет в горячке боя за супостатов — и свинцовый дождь нам обеспечен. У них ведь в донесениях значилось, что в сем районе наших пластунов и в помине нет. А тут мы — «красивые», пыльные, на взмыленных конях, во весь опор летим прямо под свои же стволы.

— Попридержите коней, — буркнул я, чувствуя, как рана на плече отдает в такт каждому прыжку лошади. — Сигналим, как учили. Сбросить шапки, поднять ружья вверх стволами, чтоб издалека видать было — свои! Иначе положат, не спросят, как звать.

Смерть от «своей» пули была куда обиднее, чем от японской, и эта мысль, холодная, как утренний иней, вмиг остудила мой боевой раж. Мы летели навстречу своим, надеясь, что нас признают прежде, чем ударят по нам.

И чутьё меня не подвело: охранение я приметил раньше, чем они нас. Десяток бойцов, сгрудившихся в телеге, напряжённо вслушивались в далёкий гул сражения. Наше внезапное появление из лесной чащи стало для них полнейшей неожиданностью.

— Фьють! Фьють, фьюююють! — я свистнул в два коротких и один длинный. Неведомо, как у других, а у нас этот сигнал служил верным опознаванием «свой-чужой». Слова можно подслушать, условные знаки — разгадать, да и цифры подогнать, но такой свист — дело навыка, его за пять минут не зазубришь. А уж тем более — так громко и чисто.

Мужики на телеге всполошились не на шутку. Винтовки в нашу сторону вскинули, однако, к счастью, с пальбой повременят. Встал их старшой — усатый малый лет двадцати пяти, на плечах — ефрейторские погоны, самый, видать, бывалый среди рядовых.

— Стопорись, казаки! Чьи будете⁈ — зычно крикнул он, недвусмысленно наставив на меня наган.

— Вахмистр Гриневич! — отозвался я, поводя конём и сбавляя ход, чтобы не задеть никого сгоряча. — Заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского. Командир разведывательно-диверсионной группы. У нас срочное донесение до старшего колонны, живо проводите!

— А откель мне знать, что вы не шпионы? — осклабился ефрейтор, но револьвера не опустил. Стрелки, попрыгавшие с телеги и укрывшиеся за её бортом, напряглись, взяв нас на мушку, пальцы легли на спусковые крючки.

— Можем и постреляться, коли охота пуще неволи, — отрезал я, не сводя с него глаз. — У меня три револьвера в кобурах, у ребят — по паре у каждого. Только коли положишь нас, выжившим из твоей десятки достанется донесение, которое срочно должно быть в руках у старшего. И когда полковник Воронов, командующий южным направлением, проведает, что ефрейтор не пустил его разведывательный дозор, поминай как звали — одним трибуналом не откупишься. Не дури, парень, у самих кровь кипит, и на глупости времени нет.

Видать, имя Воронова да угроза судом подействовали отрезвляюще: ефрейтор с досадой прищелкнул кобурой, убирая наган, и козырнул.

— Старший колонны, полковник граф Шувалов, следует ближе к голове, — доложил он, уже без прежнего гонора.

Мы, не теряя ни секунды, тронули коней и поскакали дальше. Удивительно, конечно, что такой важный барин, как граф, лично ввязался в наступление на столь горячем участке. Хотя, если помыслить, оно и ясно: карты сказывали, что иного перевалочного лагеря, подобного нашему, у них поблизости нет. Наш полк стоял ближе всех к передовой, и по всему выходило, что Воронов использует нас лишь как прикрытие, бросая казачьи сотни в разведку и отвлечение врага, пока основные силы колонны только подтягиваются. Слишком уж спокойно он вёл дело, не выводя ни пехоту, ни драгун за пределы лагеря, полагаясь в деле лишь на казачью удаль.