– Что такое? – спросила она себя.

Шаркая, добралась до чулана, открыла дверку и посветила свечой: в углу сидела, поджав длинный хвост, крыса. Астрид удивленно вскинула лохматую бровь.

– Не думала, что явишься так рано. Еще ничего не готово.

Ее голос стал зычным и совсем молодым, словно вмиг исчезли и старость, и время. Астрид придержала дверь, запуская крысу в основное помещение. У грызуна была гладкая серая шерстка и черные с золотым блеском глаза. Крыса совсем не боялась и ловко забралась на стул.

– Как всегда, наглая, – всплеснула руками Астрид. – Может, и правильно, что с тобой такая беда приключилась.

Глаза крысы вспыхнули золотом.

– Из-за твоей бестолковости у меня столько проблем!

Варево в котле зашипело. Астрид, не шевелясь, бросила строгий взгляд на огонь, и тот послушно потух. Крыса дернула хвостом.

– Иногда и мне лень, – пожала плечами старуха. – Но я стараюсь не тратить силы попусту. Мы теперь просто наблюдаем, дорогая, ибо то, что уже натворили, вряд ли легко закончится. – Она подошла ближе и по-деловому закатала рукава шерстяного платья. – А коли ты заявилась, потому что хочешь решить все поскорее, я тебя огорчу. У барона слишком много силы, и я не могу с ним сладить. Ты вывернула его судьбу.

Человеку нужен человек, а Густав Верденберг был практически святым.

Судьбы переплетались, линии скручивались плотным жгутом, и всюду человек был связан с кем-то. Рожденные в семье приговорены к тесным узам с родителями, потом, взрослея, обретают другую родню, чтобы приговорить к вечному циклу уже кого-то другого. Так круг за кругом.

Но Густав появился на свет с дрянной червоточиной. Маленький, почти незримый изъян, заметный только носителю: стоило ему чего-то сильно захотеть, все сразу летело в руки.

Отец Густава – простой жандарм, который ни разу не побывал на настоящем, боевом задании и до самой смерти мечтал о наградах. Мать – учительница музыки, вхожая в дом губернатора. Червоточина ребром ладони перемкнула тонкие ниточки, ведущие его к родительскому блеклому мирку.

В отрочестве Густав часто бродил по развалинам. Мать всегда говорила, что он однажды расшибется. А мальчишка смеялся. Он был ловким и сильным, прям как идеальный будущий солдат, только в военные никогда не метил. Слишком уж напрасное и жалкое занятие, по его мнению.

В тот особенный раз Густав добрался до развалин ближе к темноте. Ноги скользили по замерзшим лужам. Дома на окраине всегда манили тишиной и опасностью. Густав ощущал, забираясь сюда, как его сердце трепещет от восторга. Укладываясь эмбрионом на грязном полу, он переживал чувство невероятной тревоги, смешанной с эйфорией.

Раздался тихий скрип. Зашуршало негромко внутри дряхлой стены, и, как из шляпы фокусника, из черной норки вылезла худая крыса. Встала на задние лапы, принюхалась. Густаву это не понравилось. Когда грызун продвинулся чуть дальше, он бросил в него зажженную спичку. Огонь перекинулся вначале на сухие доски, затем на шерсть. Животное даже не пошевелилось. Так и смотрело на мальчика маленькими черными глазами с золотыми переливами.

Густав ощутил боль в груди. Увидел и солнце, и свет, и темноту ночи, и звезды – такие крупные, что были величиной с монеты, и глаза всех матерей, и собственное бьющееся сердце. Крыса превратилась в пепел, огонь погас, а Густав стоял, растерянно хлопая ресницами.

Он долго помнил блеклый образ мамы: выдрессированная самка, скучная особа, всю свою пустую жизнь учтиво воркующая с чиновниками и богачами. У нее, жалкой и усталой, ничего, кроме приглашений в губернаторский дом, и не было. Кое-как она закалывала дрожащими руками мягкие волосы, затягивая пучок так, что спереди появлялись уродские залысины. На нее, помимо супруга, никто никогда не глядел, да и муж оборачивался на ее зов, скорее всего, исключительно из жалостливого долга – и даже не перед ней, а перед самим институтом брака. Мать, которая прожила сорок лет замужем, умерла в пустой холодной кровати – на краю жизни осталась почти без рассудка и все силилась вспомнить важных ей людей. Имя мужа так и не всплыло в памяти.

Еще была первая слепая влюбленность. Они жили на одной улице, и Густав бегал за ней, чтобы дернуть за толстую, размером с запястье, косу. Девчонка пела в хоре, и Густав караулил ее у церквушки, чтобы крикнуть вслед колкость. А иногда, забравшись на пустой ящик, пялился в пыльные окна церкви. Девчонка была худенькой, в свои тринадцать выглядела на одиннадцать. Но когда раскрывала рот и мрачная церковь заполнялась ее раскатистым сопрано, кожа Густава покрывалась гигантскими мурашками. Он в этот сильный, тягучий голос влюбился раньше, чем в девчонку. Полтора года носился за ней приставучим фигляром, кривлялся и бросал ехидные замечания ей под ноги вместо цветов. Спустя, кажется, вечность, когда они оба стали взрослыми, он встретил ее случайно в Кинзаре: она была дурна собой, молчалива. И тогда, глядя на то, как его большая первая влюбленность обратилась в тучную бесцветную бабенку, он понял – красота ничтожна.

Густав влюблялся и забывал наутро, сходил с ума и лечился новой подругой. Менял женщин на других женщин. В итоге имена сливались в одно – ненужное. Все симпатии, взгляды, липовое кокетство, жжение в области сердца – кому это нужно? Лучшие куртизанки Граниканта могли дать столько нежности и тепла, сколько любимая не даст и за всю жизнь. Густав отринул само понятие любви, поставил крест на всяком романе, помыслив, что это единственный разумный выход, чтобы избежать мук прижизненного ада. Когда решение было принято, он, конечно же, влюбился.

Ему исполнилось девятнадцать лет, и Густав, оставив все на родной земле, перебрался в Граникант. Он был необычной внешности, и это тоже одна из помарок судьбы: скучное, бледное лицо матери, невысокий рост и несколько шрамов, что пером зачеркнули его левую щеку. Когда брился, глядел на себя и думал: какой урод! Но все это оборачивалось чем-то искусно притягательным и волшебным, вынуждая женщин смотреть ему вслед, не скрывая страстного придыхания.

В Граниканте, едва попав в город, он сразу влился в разношерстную шайку. Молодые, дурные лица, шум и гам, напыщенное желание выжить и стать больше, чем пыль. Они бродили по городу, спали где придется и ели что найдут. Густав еще не совсем понимал, зачем сросся с ними.

В той банде обосновалась цыганка. У нее были черные с серебряным блеском волосы, которые она заплетала в тонкие косы, чуть раскосые карие глаза и крупные веснушки на смуглом лице. Цыганка была молчалива и практически ни с кем не общалась, но на все вылазки ее брали и всегда смотрели с поразительным уважением, будто настоящим лидером считалась она. Густав, который привык к тому, что девка исключительно для развлечений, все крутился рядом, приглядывался. Цыганка носила длинные широкие платья, играла на тонкой дудочке и, когда смотрела, всегда наклоняла голову чуть-чуть набок. В ней не было ничего красивого, но за ней, как за птицей, хотелось наблюдать.

Однажды ночью, когда банда разбила небольшой лагерь под каменным мостом и ела накануне украденных куриц, он наконец собрался и подошел к ней. Протянул руку, делая вид, словно прежде они не были знакомы:

– Густав, я тут новенький. А ты давно?..

Она замерла, держа в руках жаренное на костре куриное крылышко, медленно подняла взгляд.

– Я тут с начала.

Он не знал, как давно основалась эта банда: может, год назад, а может, десять.

– Ты хорошо знаешь шефа? – осторожно спросил, поглядывая на лидера – худого парнишку в черной куртке, что напыщенно рассказывал остальным старенькую байку. – Или того, кто был до него?

– Допустим, – она вытерла жирный рот широким рукавом и усмехнулась. – Я была.

Огонь отражался в карих глазах цыганки. Густав опустил голову, чтобы лучше разглядеть ее.

– Иди-ка сюда. – Она протянула ему руку, предлагая сесть рядом. – Я покажу тебе кое-что.

Густав сел так близко, что их бедра соприкоснулись, но отодвигаться было бы глупо. Она засунула руку в складки юбки и через мгновение достала колоду старых, потрепанных карт.