Обещанную байку про зайца Пруль рассказал тут же, за компотом, «для масштаба», и рассказывал стоя, потому что сидя, по его словам, эпос не дышит.

— Значит, так. Парень наш, крестовинский, с такелажных курсов, до меня еще. Получил распределение на рудную, на самый край ветки, билет на руки и срок явки, трое суток. А вечером выпуск. Куда делся билет, тут версий на всех хватает. Одни говорят, проставил в кости. Другие, что угощал весь курс, пока у буфета не показалось дно. А на складе клянутся, что буфетчица была ему тетка и взяла билет в счет всего, что он ей задолжал с детства. Я верю складу, у склада самая жизненная. Утром он трезвеет, билета нет, а срок идет. И тут его спасает узел.

— Как? — Юсса спросила это тоном, каким спрашивают у диспетчера, откуда у него вдруг окно.

— Возвратной тарой! — Пруль поднял палец. — У нас на «Крестовине» возвратную тару не вешают и не вскрывают, ее считают по штукам, весы на пустое никто не тратит. И каждый докер это знает. Грузят пустые ящики обратно отправителю и по каждой крышке стучат два раза. Если изнутри стукнули в ответ, ящик ставят к теплой переборке и кладут сверху флягу воды, и никто ничего не видел. Парень пошел по складу, нашел ящики с клеймом своей рудной, залез в крайний и постучал. Пьяный, а клеймо прочел! Три дня ехал в ящике, с похмельем, с флягой и с распределением за пазухой. А у возвратной тары, Форк, одно свойство: она всегда едет туда, откуда пришла. Приходит она на рудную, кладовщик вскрывает ящик под новый груз, и оттуда вылезает выпускник и подает ему направление. Явка день в день. Кладовщик, говорят, расписался у него в направлении, а в накладной вывел: «тара возвратная, одна единица, с содержимым».

Пруль выдержал паузу, которую явно репетировал не первый год, и закончил уже сидя:

— Он там до сих пор, начальником склада. Возвратную тару вскрывает лично, всю до последнего ящика. И перед тем как вскрыть, стучит. Два раза.

Юсса, не меняя лица, стукнула костяшками снизу в столешницу, дважды, глухо, как из ящика. Пруль обернулся на дверь кают-компании раньше, чем сообразил, откуда стук, а когда сообразил, смеялся над собой дольше, чем над всей байкой. Я поймал себя на том, что прикидываю, хватит ли в закрытом ящике воздуха на трое суток, и решил этот вопрос в пользу эпоса.

Ярне высказался последним и короче всех: «Первый, не первый. Слышит, и ладно. У нас по значкам не платят». Но кружкой в мою сторону повел, а это по его тарифной сетке тянуло на салют.

Пруль потом два дня выпрашивал значок «поносить»: у него была теория, что если выйти с такой штукой на разгрузку, диспетчер станет сговорчивее. Я отказал, сославшись на то, что вещь чужая, заказная и вообще наградная. Тогда он попытался пришпилить ее хотя бы к доске судовых работ, «для поднятия духа личного состава», и был остановлен Хедой, которая, не поднимая глаз от планшета, назвала ее бижутерией. Слово «бижутерия» Пруль потом неделю носил как личное оскорбление, нанесенное всему имперскому флоту.

А Тольд, который весь ужин молчал, уже вставая, сказал ту единственную фразу, что была в этот вечер сказана всерьез:

— Тот лист ты закрыл, стажер. Здесь лист другой, и первую строку в нем ты еще пишешь. — И вышел, оставив меня соображать, в каком листе я сейчас и какая там у меня строка.

Значок я, кстати, после того вечера стал носить с собой, во внутреннем кармане, рядом с тетрадью. Не из тщеславия. Просто выяснилось, что вещь, которая полгода лежала в ящике мертвым грузом чужой гордости, здесь, на этом борту, вдруг обрела применение: она рассказывала обо мне ровно ту историю, которую надо, и ровно тем тоном, которым надо, со смехом. Крас, подозреваю, не для того ее заказывал. Но Крас вообще многое делал не для того, что получалось.

Вторая история недели вышла техническая, и она была важнее, хотя смеялись и там.

На «Огороде» нам выпала внеплановая проверка: станционный инспектор по грузовым операциям, тетка с терминалом наперевес, гоняла все борта у причалов по новой директиве о совместимости грузовых деклараций. Процедура плевая: ее казенный терминал стыкуется с судовым, сверяет реестры, печать, до свидания. На «Пеликане» стыковка не пошла. Ее терминал и наш бортовой комп смотрели друг на друга, как два барана на мосту, обменивались ошибками протокола, и инспекторша уже потянулась писать «отказ в подтверждении», что означало бы простой до прибытия наладчика, суток двое, кровь из графика.

— Разрешите? — Я стоял ближе всех, и Хеда посмотрела на меня взглядом «попробуй».

Проблему я увидел через минуту: ее терминал был новый, седьмого поколения, наш борт старый, и стык у них не срастался на уровне кодировки реестра, классическая болезнь между поколениями, лечится ручным перекодированием таблицы. Я попросил у инспекторши разрешения, воткнул свой «армейский утиль» переходником между терминалами, и Мири, изображая тупую железку, перегнала реестр из старого формата в новый за девять секунд, из которых восемь, я уверен, она потратила на то, чтобы выглядеть медленной.

Печать встала. Инспекторша посмотрела на питбой с уважением:

— Армейский?

— Утиль. — Я выдернул переходник. — Восстановлен владельцем.

— Хорошая машинка. У нас на станции новые терминалы друг с другом так не разговаривают, как твоя рухлядь с обоими. — Она собрала свое хозяйство и уже в рампе, Хеде через плечо: — Повезло вам со стажером, суперкарго.

— Учтено. — В исполнении Хеды это означало примерно орден.

Пруль, присутствовавший при сцене в качестве зрителя, вечером изложил ее кубрику в жанре батальной живописи: казенный терминал седьмого поколения пал в неравном бою с армейским утилем, и теперь он, Пруль, официально требует, чтобы питбою выделили койку и поставили на довольствие. Ботва рассмотрел требование по существу и спросил, что питбой ест. Требование было признано снятым.

Вечером Мири потребовала разбора полетов и разложила его по пунктам:

— Два замечания. Первое, приятное: я девять секунд играла тупую железку, и мне понравилось. Это как приходить на экзамен, зная предмет на три курса вперед, и старательно писать на тройку. Развращает. Второе замечание, неприятное, и слушай его внимательно. Сегодня было можно: перекодировка таблиц, это работа для железки, никто не удивился. Но я видела, как ты на секунду захотел, чтобы я сделала больше. Красивее. Быстрее. Не делай так, Роджер. Каждый раз, когда я выгляжу лучше утиля, кто-нибудь запоминает. Инспекторша запомнила «хорошую машинку», и это уже след. Следы не страшны по одному. Они страшны, когда их становится достаточно, чтобы соединить линией. Я их считаю с разговора одного аналитика со мной… с тобой… неважно. Сегодня прибавила один. Не заставляй меня сбиться со счета.

— Понял. Виноват.

— Не виноват. Влюблен в напарницу, это другая статья. — Пауза, и голос смягчился на четверть тона. — Мне тоже приятно, когда мной хвастаются, если что. Просто нам это не по карману. Спокойной ночи, первая строка.

Файл файлом, а выводы Мири делала быстро, и назавтра у нее был готов проект.

— Раз уж мы заговорили о следах, докладываю о самом жирном. — Голос был тот, которым объявляют повестку заседания. — Самый жирный след, это не инспекторша. Это обвязка. Отвод в твоей каюте и коробка за двенадцатым шпангоутом. Чтобы снять каютный отвод сейчас, нужны отвертка, сорок минут и спокойные руки. Сорок минут, Роджер. Любая проверка, которая поднимется по трапу без предупреждения, получает сорок минут форы. Я хочу минуту.

— За полгода не было ни одной проверки борта.

— Поэтому я и говорю сейчас, а не когда она будет стоять в рампе. Правило «докладывай до» относится и ко мне самой. Проверка, которую предвидели, это не проверка, а процедура. Проверка, которую не предвидели, это обыск. Я предпочитаю процедуры.

Проект у нее был готов до последнего винта, с чертежом и хронометражем. Штатный разъем менялся на быстросъемный, собственного изготовления: пружинная защелка, замаскированная под ту же ремонтную скрутку, которой отвод прикидывался с первого дня, только теперь скрутка снималась одним движением, как снимают колпачок, а не разматывалась. Внешне, и это было главное, она осталась прежней: неопрятный узел старой изоляции, каких в любом жилом техщитке три штуки на погонный метр. Точил и гнул я ее три вечера, на стоянке, под легенду «стажер приводит в порядок личный инструмент», которая имела то преимущество, что была чистой правдой.