Замена уплотнителей магистрали охлаждения. Перенесено на следующий квартал.

Ревизия компрессора наддува. Перенесено на следующий квартал.

Замена подшипникового узла ВК. Перенесено.

Опрессовка контура. Перенесено.

Я стоял и считал. Строк на доске было тридцать одна. Отметка «перенесено на следующий квартал» стояла против одиннадцати. Против трех из них, я присмотрелся, она стояла дважды: старую плашку не сняли, а поверх поставили новую, и из-под свежей надписи выглядывал хвост прошлогодней.

— Что застыл? — Насмешки в голосе Ярне не было. Он проследил мой взгляд и все понял. — А. Доска. Привыкай, стажер. Это не я решаю. Это смета.

— Одиннадцать позиций. — Голос у меня был ровный. Я специально проверил.

— Одиннадцать. — Ярне тронул пальцем крайнюю плашку. — В прошлом квартале было девять.

Прозвучало это спокойно, буднично, как говорят о погоде, на которую давно перестали обижаться, и Ярне пошел дальше, к стеллажу с ЗИПом, рассказывая что-то про учет запчастей. Я пошел следом. Я слушал. Я даже, кажется, отвечал впопад.

«Перенесено на следующий квартал». Я знал эту фразу наизусть. Я выучил ее задолго до того, как узнал, из чего состоит магистраль охлаждения и почему уплотнителям положен ресурс. Такие фразы заучиваются с одного раза и навсегда, если тебе одиннадцать лет и ты слышишь ее из-за двери, сказанную чужим усталым голосом в диспетчерской, где твоей матери отдают отцовский инструментальный ящик.

Ящик теперь стоял в моей каюте, четырьмя палубами выше. На самом дне его, под ключами, лежал моток синей изоленты.

Я очень надеялся, что он не понадобится.

Глава 2

Судовая роль

Каюта, это шкаф, который дорос до амбиций комнаты, но не дорос до ее размеров. Моя находилась на жилой палубе, между каютой Пруля и кладовой сухих пайков, и Пруль, показывая ее, сделал жест, каким показывают апартаменты:

— Прошу. Двухместная.

— Где второе место?

— Второе место стоячее. Стоять здесь можно вдвоем.

На самом деле каюта была честная: койка в нише, рундук под ней, откидной столик, крюк для куртки, вентиляционная решетка, из которой ровно тянуло теплым воздухом с легким запахом машинного масла, и панель местного техщитка в углу, за которой, если верить чертежу шестой серии, проходила шина внутренней телеметрии. На чертеж я посмотрел еще утром, по дороге, из чистой любознательности. Любознательность у меня всегда была с прицелом.

Ящик Гейра уже стоял под койкой, задвинутый ровно, ручкой наружу. Пруль, значит, не только донес, но и поставил по-людски. Как человек обращается с чужим грузом, говорит о нем быстрее и честнее любой анкеты.

Первым делом я распаковался, потому что человек, у которого вещи не разложены, это пассажир, а мне надо было перестать быть пассажиром как можно скорее. Инструмент в рундук, куртку на крюк, питбой на столик, на законное место у изголовья. Последним из тубуса вышел плакат.

Плакат был старый, целинский, выменянный когда-то за три банки герметика: парень со световым мечом на фоне двух солнц. Он три года висел у меня над койкой в кубрике, пережил три инспекции и один потоп из лопнувшей магистрали этажом выше, выпускной год пролежал в тубусе, уступив место чистому листу, и вопрос, вешать ли его здесь, не стоял. Вопрос стоял технический: переборка была металлическая, а магнитные плашки у меня кончились. Я приклеил его на технологический скотч, аккуратно, по углам, и отступил на шаг, насколько позволяла география.

— Докладываю. — Мири дождалась, пока я отступлю на шаг, и ни секундой раньше. — Интерьер завершен. Уровень роскоши: плакат. Ты повесил его на три миллиметра криво, влево.

— Это не криво. Это крен на левый борт, у нас на «Пеликане» так носят.

— Принято. Оправдание засчитано, они у тебя не переводятся.

Я лег на койку, проверить. Койка оказалась короче академической ровно настолько, чтобы об этом нельзя было официально жаловаться, и жестче настолько, чтобы жаловаться хотелось неофициально. Подушка была казенная, тощая, из тех подушек, которые выдают, чтобы человек не забывал, что он на работе. Над койкой нависала ниша, и, лежа, я видел плакат, питбой и кусок переборки, за которой, судя по гулу, шла вентиляционная магистраль трюма. Гул был ровный, обжитой. Под такой гул хорошо спать. Целинское ухо, оно как собака: успокаивается, только когда слышит хозяйство.

— Мири. Пока мы одни. План на стажировку, давай сверим.

— Диктуй. — И в голосе у нее прорезалась та деловитость, от которой мне всегда становится спокойнее. Кто не слышал, как маленький армейский терминал произносит слово «диктуй», тот не знает, что такое надежный тыл.

— Строка первая. Характеристика. Чистая, без единой помарки, такая, чтобы через три года, когда я подам на переаттестацию в первую категорию, ни один кадровик не смог зацепиться ногтем. Рекомендация Брасса плюс три чистых стажировки, это мой обходной маршрут вокруг графы. Длинный, но проходимый.

— Зафиксировано. Вероятность оцениваю… не буду оценивать. Ты не любишь, когда я оцениваю мечты.

— Учишься.

— Медленно, но по расписанию. Строка вторая?

— Жестянка номер два. Пятьдесят пять кредитов на билет плюс дорога. К концу стажировки в жестянке должно лежать на билет до Целины, и в этот раз без вариантов. Я обещал. На камеру.

— Помню. Я эту запись храню в разделе с двойным резервированием. — Короткий щелчок в динамике, будто она проверила, на месте ли. — Восемь кредитов чистыми с петли, восемь петель за контракт, итого шестьдесят четыре. Умещается. Впритык, без происшествий и без глупостей. Отмечаю особо: без глупостей.

— А третья строка, ты сама знаешь.

— Знаю. — Третью строку она, похоже, держала наготове с самой Крестовины. — Не отсвечивать. Докладываю обстановку по третьей строке: борт коммерческий, службы безопасности нет, аналитиков нет, из угроз, бортовой регистратор, страховые аудиты по событию и суперкарго с глазами рентгеновского типа. Регистратор пишет казенные шины и переговоры. Меня на казенных шинах нет и не будет. Если ты не сделаешь глупость.

— Я же сказал: без глупостей.

— Ты сказал. Я записала. Теперь у меня есть документ.

По дороге в трюм я задержался у доски объявлений жилой палубы. Доска, это лицо любого хозяйства, и читать ее полезнее, чем устав: устав говорит, как должно быть, а доска, как есть. Здесь висело вахтенное расписание, отпечатанное и подписанное; выцветший лист «Юрисдикция в рейсе», где черным по серому стояло, что за бортом линия отвечает перед Гильдией, а внутри борта перед капитаном, и второе было набрано крупнее; график уборки гальюна, где против каждой фамилии, включая, я отметил, капитанскую, стояли честные отметки; памятка «О порядке удержаний из довольствия», четырнадцать пунктов, из которых я узнал, что койка стоит два кредита с петли, паек три, страховой сбор один, а «пользование прачечным автоматом сверх нормы» тарифицируется отдельно, с примечанием «норма: два цикла на петлю». Норму явно писали с кого-то конкретного, и я даже догадывался, с кого: ниже висел рукописный листок «Пруль, твой третий цикл, это уже не гигиена, это хобби».

— Арифметика дня. — Голос Мири лег в наушник поверх памятки, пока я читал. — Начислено четырнадцать, удержано шесть. Первый заработок в твоей жизни начинается со слов «минус шесть кредитов за право заработать». Занести в журнал как экономическое открытие?

— Занеси как норму жизни. — Я перешел глазами к следующему листку. — На Целине за талоны вычитали талонами же. Хотя бы валюта сходится.

Последним на доске висел листок «Претензии к камбузу», чистый, без единой записи, и по степени захватанности листка было видно, что вешают его давно и с юмором: попробуй предъяви претензию существу, которое готовит на тебя и может поднять тебя одной рукой вместе с претензией.

Погрузка началась в тринадцать ноль-ноль, и оказалось, что на грузовом борту это главное богослужение дня, а вовсе не отход, как я думал. Отход, это следствие. Причина, это груз.