Мать сидела в диспетчерской, на своем месте, у пульта, и за плечом у нее светилось табло грузового терминала, то самое, которое я знал наизусть: составы, окна, тоннаж. На ней была рабочая куртка с новой нашивкой «старший диспетчер смены», и я успел подумать, что она так и не написала мне про повышение, потому что писать о себе она не умела никогда.

— Здравствуй, сын. — В камеру она смотрела так же, как на свое табло: прямо и без лишнего. — Записываю коротко, у меня окно четыре минуты. Получила твое длинное, смотрела два раза. Форма сидит хорошо. Худой только. Про звание поняла, про корабль твой грузовой поняла, название смешное, птица с сумкой. У нас все то же. Лифт работает, зима теплая, Зоя спрашивала, когда приедешь, я сказала, после стажировки, она сказала, что к тому времени выйдет замуж, я сказала, скатертью дорога. — Мать почти улыбнулась, уголком, как она это делала. — Работай, сынок.

Пауза. Полсекунды, ее фирменная, та самая, которая у нее всегда стояла после «работай, сынок», как пломба на фразе. И запись кончилась.

Я посидел в кабинке еще минуту. Потом записал ответ, коротко, как она любит: жив, здоров, кормят по-настоящему, помидоры видел лично, работа по специальности, стармех строгий, но из тех строгих, у которых учатся. Про перевалку компрессора не сказал. Про доску с «перенесено» не сказал тоже. Есть вещи, которые матери с Целины знать про рабочее место сына не обязательно, она по этим вещам прожила жизнь и все их знает лучше меня.

— Отправлено. — Голос у терминала был казенный, ровный, одинаковый для всех кабинок. — Расчетный срок доставки: восемь-четырнадцать суток.

Значит, следующий раз она услышит меня через полторы недели, а я ее, когда почта догонит борт где-нибудь на «Огороде» или в «Тупике». Разговор с домом на каботаже, это переписка двух планет, между которыми ходит ленивый почтовый ледник.

На борт я вернулся за час до отхода и застал в машинном Ярне, который стоял у компрессора наддува и слушал его с таким лицом, с каким слушают старого товарища, начавшего заговариваться.

— Готовимся. — Это вместо приветствия, и голову от кожуха он так и не повернул. — Отход с грузом, гигант нас придержит гравитацией, компрессору работать на верхах минут сорок. Для него это теперь спорт высоких достижений. Постоишь на подстраховке у байпаса.

Отход с «Пыльной» я запомнил руками: сорок минут у вентиля байпаса, в готовности, которая так и не понадобилась, но выпила из меня больше, чем понадобилась бы. Компрессор отработал верха с перевалкой, тяжело, с одышкой, но такт удержал, и когда сверху донеслось Юссино «вышли, спасибо машинному», Ярне выдохнул, вытер руки и положил ладонь на кожух компрессора. Это было ему, не мне:

— Ну вот. А они тебя списать хотели.

Кто «они» и когда хотели, я спрашивать не стал. Я уже понимал, что история этого машинного выдается порциями, как довольствие, и торопить ее бесполезно.

Вечером в кают-компании подводили итоги стоянки. У Пруля это называлось «закрытие тиража»: он вел тетрадку, в которой были расчерчены все пари петли, и вечер после отхода посвящался расчетам, спорам о формулировках и попыткам оспорить результаты через апелляцию к Юссе, которая выполняла на борту функции верховного суда, потому что ей единственной было настолько все равно, что она судила честно. Я по итогам «Пыльной» вышел в ноль: галета туда, галета обратно. Пруль объявил это «подозрительным для новичка балансом» и записал меня в тетрадку отдельной строкой, «Форк, темная лошадка, следить». Ботва, услышав про лошадку, невозмутимо спросил, сколько лошадка весит и чем кормить, и я так и не понял, шутил он или вел хозяйственный учет. С грундами это вообще главный вопрос: у них юмор и завхозяйственность неотличимы по интонации.

А ночью, на переходе к «Огороду», когда я отстоял свою вахту, записал журнал взвешенными словами и лег, Мири подала голос:

— Не спи еще две минуты. У меня доклад.

— Валяй.

— Я трое суток слушаю борт целиком. Я построила полную модель компрессора наддува. Настоящую, не паспортную: с его реальными зазорами, с его тактом, с его перевалкой. Модель сошлась с записью на девяносто восемь и семь десятых процента. Я такой сходимости в симуляторах не видела, Роджер.

— Хорошая. — Глаза у меня уже закрывались сами. — Завтра покажешь профиль…

— Не завтра. Сейчас. — В голосе у нее щелкнуло что-то, от чего сон с меня слетел, как плохо надетая перчатка. — Я не доклад о достижениях делаю. Я делаю доклад об отказе. Слушай внимательно и не перебивай, я репетировала. Перевалка в такте, которую вы с Ярне зовете старостью, это не износ привода, как пишет паспортная диагностика. Привод в порядке. Это клапанная группа: третий клапан закрывается с опозданием, потому что седло под ним дышит. В седле трещина. Она была стабильна, я думаю, годами, поэтому все привыкли. Но на отходе с «Пыльной» он отработал сорок минут на верхах, и я слышала, как изменился звук закрытия: было «тук», стало «тук-т». Двадцать миллисекунд разницы. Трещина пошла.

— Погоди. Ты по одному «тук-т»…

— Я сказала, не перебивай. Не по одному. По шестистам сорока. Я посчитала тремя путями: по звуку закрытия, по теплу утечки и по провалу давления в такте. Если бы сошелся один, я бы промолчала и копила статистику. Если бы два, разбудила бы тебя утром. Сошлись все три.

— И?

— И компрессору осталось сорок часов. — Спокойно, ровно, с той академической уверенностью, с какой докладывают решенную задачу. — Сорок часов под нагрузкой: на переходе он идет на малом наддуве и ресурса почти не ест. Это остаток перехода, маневры у «Огорода» и разгон с трюмом. Он откажет посреди следующего отхода, Роджер. И у меня вопрос, на который я не нашла ответа ни одним из трех путей: как ты объяснишь стармеху, откуда ты это знаешь?

Глава 4

Прав по железу

До «Огорода» оставалось двое суток, а компрессору, по Мири, сорок часов работы, и я промучился каждый из этих часов, потому что сорок часов, это очень удобный срок для мучений. Сутки, было бы терпимо: сутки можно перестоять. Неделя, тоже ничего: за неделю можно что-то придумать. Сорок часов, это ровно столько, чтобы не успеть придумать и устать стоять.

Проблема формулировалась просто, как все настоящие проблемы. Вариант первый: я иду к Ярне и говорю, что компрессор наддува откажет на отходе с «Огорода», третий клапан, трещина по седлу. Ярне спрашивает: откуда знаешь. И дальше у меня три пути: соврать про слух, чего слух не подтвердит, потому что двадцать миллисекунд ухом не берутся; соврать про расчет, которого у меня нет на бумаге; или сказать правду, после которой моя третья строка плана, «не отсвечивать», умирает на четвертый день стажировки, а вместе с ней, очень возможно, и первая, и вторая, и питбой в описи меняет графу с «утиль» на «вещдок». Вариант второй: я молчу, и если Мири права, посреди отхода с грузом мы теряем наддув. По учебнику это авария второй категории. По жизни, как учил меня тот же Ярне, это когда старик остается без дыхания на разгоне, и хорошо, если только он.

Я выбрал третий вариант, который, как всегда, не значился в списке: молчать вслух и не молчать делом.

Утром, пока я собирался на вахту, Мири зашла к делу с другого конца:

— Формулирую твой план своими словами. Ты не можешь сказать «клапан сломается», поэтому ты двое суток будешь стоять рядом с клапаном. Знаешь, на что это похоже? На поведение собаки, которая чует землетрясение, но не имеет допуска к сейсмографу.

— Похоже. — Я зашнуровал второй ботинок. — Гавкать тоже нельзя. Хозяева нервные.

— Я посчитала твою легенду прикрытия. Если спросят, почему ты живешь в машинном: ты стажер, тебе положено рвение. Статистически рвение стажеров в первую петлю никого не удивляет. К третьей петле удивлять начнет, но к третьей петле, я надеюсь, вопрос рассосется. Одним из двух способов.

Рвение мое действительно никого не удивило. Ярне посмотрел на то, как я после своей вахты остался «покрутиться» в машинном, хмыкнул и выдал мне ветошь и банку пасты: раз уж торчишь, полируй контактные группы, все польза. Так я и провел день между «Пыльной» и «Огородом»: полировал контакты, менял прокладку на маслонасосе, а сам слушал компрессор, как слушают дыхание больного за стенкой, и к концу дня знал его перевалку так, что мог бы насвистеть. Если бы на борту разрешалось свистеть.