— Так, ребята! — проговорила Кэтти. — Вы все знаете Мэллу, сегодня она споёт кое-что новенькое. Что же, попросим…

— Эй, пусть споёт что-нибудь рабочее! Что нам до тоффских завываний? Да, народ? — ворвался голос Джефферсона.

— Джефферсон, заткнись! — Кэтти ткнула в автоматона-инвалида.

— Эй, народ! Сегодня же ночь накануне битвы у Феррумхилла. Пусть споёт «Вспыхни».

Кэтти бросила взгляд на Эдварда и Лайонелла.

— Джефферсон, это может не всем понравиться.

— Народ. Пусть споёт «Вспыхни», — Джефферсон схватил кружку, стукнул ею о стол. — Вспых-ни!

Сначала присоединился один голос, потом второй.

— Вспых-ни! Вспых-ни!

Мэлла дотронулась до Кэтти, кивнула музыкантам. Уголок её губ дрогнул, словно в усмешке. «Ну что ж, — прошептала она так, что услышала только Кэтти. — Споём». И с первыми металлическими нотами трубы запела:

— Вспыхните ярко тёмные ночи,

В марше, рождённом дыханьем рабочих,

Автоматоны построились в ряд —

В стену упрётся тоффов отряд.

Звонко чеканя по мостовой

Мы маршируем под вой заводской.

Зал подхватил, отбивая кружками ритм:

— Нам не страшны ни жара и ни холод,

Нас не тревожит болезнь или голод.

Мы не боимся, работаем смело —

Нам по плечу невозможное дело.

Там, где не сдюжит десяток людей,

Автоматонам всегда веселей

Зал больше не пел — он орал. Мужчины и женщины, органические и железнорождённые. Рабочие. Все отбивали ритм кружками, ложками, стучали ногами по полу и кулаками по столам. Звуки марша стали физическими, сдавливающими виски. Но Эдвард побледнел и шёпотом, словно заклинание, вторил поющим:

— Вместе — мы кости стального скелета.

Мы барабаны рабочего гетто.

Мы осознали и голосом силы

Рабство своё мы исключили.

Свободными стали мы навсегда

Ярко сияет стальная душа!

Кружки забарабанили наперебой. Зал взорвался рёвом. Свистом. Воплями. Аплодисментами. Но для Эдварда…

Он не слышал аплодисментов. Он слышал грохот походных барабанов, крики приказов командиров. Он слышал это «вспыхните ясно…» — нестройный хор автоматонов и органиков — бойцов дивизиона «Шестерёнки», преследующего наследников Императора в холмах Феррумхилла. Эдвард и Себастьян сбегали вместе со взводом тринадцатого кентерберийского полка. Остальные бойцы оставались, чтобы дать двум принцам время уйти. Бойцы тихо перебрасывались шутками у костра. Они не ждали победы. Они не рассчитывали выжить. Они просто выполняли долг. А потом они погибли. «Шестерёнка» перемолола их.

Эдвард крепко сжал кулаки, упёрся туфлями в пол, будто пытаясь оттолкнуть навязчивое прошлое. Они праздновали победу. Он чувствовал себя загнанной жертвой — пленником «стального скелета».

Лайонелл положил руку ему на плечо. Свистнул.

Кэтти посмотрела на них, что-то шепнула Мэлле, кивнув в сторону тоффов. И та, словно переключив передачу, запела совсем другим, тихим, проникновенным голосом.

— О, не плачь,

не плачь, мой моторчик,

Няня с тобой —

она не уйдёт.

Проводок

тянется к сердцу. Роторчик

Тихо гудит —

боль пройдёт.

«Вспыхни» Мэллы не тронула Гримма — эту и подобные ей орущие песни он постоянно слышал на улицах Таркфорджа. Кричащую толпу, беснующуюся в революционном экстазе, он видел не раз и не два. Такая волна накрывала военный госпиталь каждый раз, когда приходили вести об очередной победе над отрядами императорской «Стори». Каждый раз под эти слова умирающие органики вставали, чтобы вернуться в строй. Каждый раз под эти звуки разбитые железнорождённые жертвовали части своих тел, чтобы собрать одного полноценного бойца. А он под ритм таких песен убивал крыс. Крыс, грызущих «Шестерёнку» изнутри. Потому что так шептал Зверь.

Но стоило Мэлле начать колыбельную, Гримм очнулся, наклонился вперёд, пытаясь лучше рассмотреть певицу. Пытаясь лучше расслышать певицу — она пела с теми же интонациями, с тем же ритмом, что и его создательница. Эту песню он напевал тогда, когда видел сороконожку в подвалах Штерна. Эту колыбельную он пел тогда, когда баюкал Зверя, который становился сильнее, требовал навести порядок, прекратить буйство хаоса. Как сейчас буйствовала толпа в революционном экстазе.

Гриммуар обвёл взглядом зал и нашёл чёрно-красное пятно органической девушки, ставшей мамкой Глена. Может, не всё так плохо, может, в этом хаосе есть крупица порядка. Органическая заботится о железнорождённом. Автоматон заботится об органике. Технологический круговорот. Как у них с создательницей — с мамашей Беатрис Чейз.

Анабелль, услышав колыбельную, побледнела, сжала губы, прищурила глаза — в них внезапно попали песчинки. Она быстро достала батистовый платочек и дотронулась до глаз. Успела. Ткань впитала солёную жгучую влагу.

Колыбельную она знала — сама пела, чиня своих беспризорников-автоматонов. Но так, как делала это певица… так пел самый дорогой и ненавистный человек на свете, о ком она старалась забыть. Кого вычеркнула из жизни много лет назад. Мать… Маму… Не стоило ей бросать семью. Никогда. Ни за что. Больно. Тоскливо. Одиноко.

Анабелль не слышала, как смолкла колыбельная. Не заметила, как по щеке скатилась ещё одна слеза. Мир сузился до узкого туннеля. Когда же она заставила себя очнуться, оказалось, что зал уже живёт в другом ритме.

Мэлла зачаровывала — публика упивалась её голосом: радовалась и тосковала, отчаивалась и надеялась, начинала танцевать и замирала, забывала и вспоминала. Казалось, что кружево её мелодий ловило всех — столь разных между собой: людей, автоматонов, рабочих, служащих, торговцев, бедняков. Всех.

— О, у меня есть всё, что нужно!

И больше ничего мне не надо

нет парохода, нет дирижабля,

Нет ничего…

нет ничего…

нет ничего и не надо…

но я довольна и рада…

Каждая нота на своём месте, каждый обертон — букет эмоций. Эмоций обитателей Рабочих Кварталов…

— Суставы скрипят —

Шарниры трещат

Давно просят смазки узлы!

Механики спят.

Ремонтники спят.

Сломался — на свалку вези!

Голос Мэллы увлекал принца за собой. Он желал стать рабочим, чтобы услышать гул гальванических машин, синкопы свистков, ритмичный стук парового клапана, стаккато шестерёнок. Он хотел ощущать жар расплавленного стекла, холод жидкого азота. Вдыхать спёртый воздух шахт и дурманящий запах мазута. Он хотел быть тем, для кого она пела. Встать рядом с этим автоматоном, прикоснуться к матовой угольно-чёрной поверхности, дотронуться до серебристых аккуратных заклёпок… утонуть в её механических глазах.

— Хороша, Эдвард? Ведь хороша же, сэр? — Лайонелл не спрашивал, утверждал. — А какой голос! Какая мощь! Какой диапазон!

— Вы не оставите мне эпитетов, сэр. — Эдвард помахал рукой, подзывая Кэтти.

Хозяйка подошла. Эдвард достал купюру в сто таркмарок и отдал её Кэтти.

— Букет, розы. Белые розы на всё.

— На всё? Сэр, вы собрались купить весь цветочный маг…

— Кэтти! — одёрнул Боне. — Огромный букет. Сдачу оставь музыкантам.

— Я хочу, чтобы она пела в Императорской опере, — сказал Эдвард. — Такой голос!

— Гм-м-м. Да. Она подходит. Идеально подходит.

— Да! Да! Для Императорской оперы!

— Для оперы?! Эдвард, мне нужно с вами серьёзно поговорить.

Глава 9

Глава 8

Эдвард не слышал Лайонелла, он снова и снова растворялся в джазовых переливах голоса певицы. Музыка не звучала — музыка рисовала картины, магией звуков, погружая слушающих в создаваемый мир.

Мэлла пропела финальную ноту. Налившись хрустальным светом, звук рассыпался сверкающими искрами. Они коснулись латунных газовых рожков, пробежались по медным трубам, дотронулись до пивных кружек. Казалось, что даже пиво вспыхнуло игристым переливом.