Я ждал, что напросится, но он не напросился. Видно, вчерашняя баня научила его не лезть поперёд в незнакомое. Ну ничего, за этим не заржавеет.

Глав пришёл, когда дружинники расходились по караулам. Мы сели на бревно у стены мастерской, солнце уже грело, и час у меня был свободный.

— Рассказывай теперь ты, — сказал я. — С самого начала.

Глав рассказал про абордаж. Про гибель двух слуг и разговор с английским капитаном.

— И наконец мы добрались до Флоренции. Первым делом купил вора, — упомянув как состоялась их первая встреча. — За два сольдо в неделю и ужин он ходил за нашим маэстро тенью. Через месяц я знал про Леонардо всё. Что он бастард и в цех ему хода нет. Что Верроккьо ставит своё имя на его работе. Что заказчики платят мастерской, а не ему. И что трижды в неделю он лазает в окно к девице Фьоре, дочке золотых дел мастера, а девица обещана другому.

— И ты этим воспользовался.

— Нет, я нанял людей, чтобы его побили.

Я с недоверием посмотрел на Глава. Но по его лицу быстро понял, что он не врёт.

— То есть ты дал его избить?

— Как видишь, он цел, — Глав сказал это, абсолютно не раскаиваясь. — Мы вмешались и сделали так, чтобы Леонардо думал, что мы спасли его. После той ночи мы подружились. И я ему сказал правду, что ищу мастеров, готовых поехать на Русь. Потом показал ему твои картинки, и он долго их рассматривал. Он думал два дня. Потом попросил взять с ним двоих.

Я помолчал.

Сам ход я бы, пожалуй, придумал… но на бумаге всё всегда просто. А провернуть такое в чужом городе, на чужом языке, потеряв двоих людей по дороге, и довезти всех троих живыми через пол-Европы… Я посмотрел на своего одноглазого начальника разведки по-новому.

— Молодец, — сказал я. — Честно скажу, ты хорошо поработал.

В этот момент я заметил, как через двор к нам шагал Леонардо.

— Боярин Строганов! — крикнул он через полдвора. — Ты сказал, вопросы завтра. Завтра наступило.

— Началось, — усмехнувшись сказал Глав и поднялся с бревна. — Я свою работу сделал, теперь твой черёд.

Глава 15

— Сначала позавтракаем, — сказал я Леонардо.

— Ничего не имею против, — легко согласился он и сказал это так по-русски, что не поверил собственным ушам.

Глав отряхнул штаны от коры.

— А я к Некрасу, дела принимать, — сказал он. — За полгода там, небось, накопилось на неделю разговоров.

Завтракали быстро. Каша, вчерашние пироги, квас. Томмазо попросил добавки и получил, Якопо клевал носом над кружкой. Леонардо ел, не глядя в миску. Мои листы, которые я некогда передал Главу, лежали у него под локтем, как будто их могли отнять.

Потом пошли к плотине.

Там знали о гостях со вчерашнего вечера, я упредил Доброслава, а он остальных мастеровых. Мы собирались показать только то, что у нас есть, а как работает и как всё устроено… нет, по крайней мере пока. Тигельные и доменные печи. Сверлильный станок. Оставалось на виду то, что показывать можно. Что умеем — пусть видят. Как умеем — это разговор не на первый день.

Дошли до Доброслава. Я познакомил его с Леонардо.

— Показывай, — велел я, — как дорогим гостям.

Начали со склада. На стеллажах лежала готовая полоса, рядом клинки без рукоятей, ещё не точенные. Леонардо взял один, повернул к свету, попробовал ногтем.

— Ваша сталь? — спросил он. — Здесь варите?

— Здесь, — сказал я.

— Из чего?

— Из железа.

Он поглядел на меня, понял и усмехнулся.

Кирасы висели на деревянных болванах вдоль стены, десятка два. Томмазо простучал ближайшую костяшками, поцокал языком и что-то спросил.

— Он спрашивает, сколько такая стоит во Флоренции, — перевёл Леонардо.

— Не знаю, — ответил я, — я их не продаю. Все доспехи предназначаются для русских воинов.

Литейную обошли кругом, внутри я им почти ничего не дал рассматривать. У самых дверей Томмазо не выдержал и что-то заговорил, прижав ладонь к груди.

— Он всегда хотел быть литейщиком, — перевёл Леонардо. — И он просит посмотреть, как у вас льют.

— Нынче не льют, — сказал я. — Формы сохнут, глина ждёт. Смотреть там сегодня нечего.

Формы там не сохли, и лили там через день. Соврал я и, уверен, это поняли все присутствующие. Томмазо вздохнул и от дверей отошёл.

У стекловарни показал готовые изделия. Оконницы в свинцовом переплёте* (см. рис.), посуду, зеленоватую и толстую. Листовое стекло мне пока не давалось, но гостям об этом знать было рано.

А у плотины Леонардо ожил окончательно.

Верхнебойное колесо шло под полной водой. Такие колёса в Европе стоят не первый век, тайны в них нет, и я пустил его лазить, куда хочет. Он облазил жёлоб сверху донизу, сунул руку в воду, померил ладонями лопатки. Потом лёг животом на мостки и долго смотрел снизу, как вал уходит в стену литейной. Поднялся мокрый по локоть.

— Колесо хорошее, — объявил он. — Но воду ты теряешь, боярин. Здесь и здесь, я покажу. Можно поднять… как это слово… заслон?

— Щит, — подсказал я.

— Щит, — повторил Леонардо. — Поднять щит выше и сузить жёлоб. Колесо станет сильнее. Немного, на осьмую часть, но станет.

Доброслав покосился на меня. Я кивнул ему, мол, запоминай. Я же сделал вывод, что кормёжку гость начал отрабатывать с первого дня.

Потом я сходил в оружейную и вынес пистолет.

К валу со стрелковыми щитами шли всей гурьбой. Заряжал я не спеша, чтобы Леонардо видел каждое движение. Мерка пороха в ствол, пуля, пыж, шомпол. Натрусил затравки на полку, закрыл крышку, взвёл курок.

— Фитиля нет, — сказал Леонардо. Не спросил, сказал.

— Нет, — согласился я. — Смотри на доску.

— Пах! — раздался выстрел.

— ДЬЯВОЛО! — Томмазо присел.

Якопо шарахнулся ему за спину. Леонардо вздрогнул всем телом, но с места не сошёл.

— САНТА МАРИЯ! — сказал он в пороховой дым.

Потом сходил к щиту, потрогал пальцем свежую пробоину и вернулся.

— Откуда огонь? Я смотрел на твои руки, боярин. Ты ничего не поджигал.

— Камень бьёт по железу, — сказал я. — Искра падает на полку, с полки огонь уходит в ствол. Дальше ты видел.

Он забрал у меня пистолет и поднёс замок к самым глазам.

— Кремень… курок держит кремень. А это крышка полки и огниво сразу, одной деталью? — он поднял голову. — Кто это придумал?

— Заряжай, — сказал я вместо ответа. — Выстрелишь сам.

Зарядил он без единой ошибки, только пыж дослал слабо, и я поправил. Целился долго, водил стволом. Спустил курок… искры брызнули, а выстрела не случилось.

— Осечка, — сказал я. — Семь искр из десяти рождают выстрел, три уходят впустую.

— А фитиль горит всегда, — протянул он. — Но фитиль видно ночью, и дождь его убивает. А тут полка закрыта крышкой, — он щёлкнул ногтем по замку. — Боярин, я хочу посмотреть замок изнутри. Там пружина. Я слышу по звуку, там сильная пружина.

— Не сегодня, — сказал я.

Он кивнул и снова взвёл курок. Со второго раза грохнуло как надо, отдача вскинула ему руку, и на щите добавилась вторая пробоина, пальца на четыре ниже моей.

— По-ра-зительно, — по слогам сказал он. А когда возвращались от щита, Леонардо перевёл тему к пушкам. — Ждан в дороге говорил про пушки. И что зовут их зверем… рысь.

— Пойдём, — сказал я.

Под длинным навесом стояли две «рыси» на походных лафетах. Леонардо обошёл ближнюю три раза, померил ладонями ствол от казны до дула, заглянул в само дуло, поскрёб ногтем чугун. Томмазо опустился у колеса на корточки и разглядывал окованную ступицу.

— Почему рысь? — спросил Леонардо. — Не лев, не медведь?

— Я с уважением отношусь к этому животному.

Он рассмеялся первым и руки от пушки убрал.

В дальнем сарае под рогожей стояла косилка. Рогожу я сдёрнул сам, хвастать тут было нечем. Рама на двух колёсах, ножи гребёнкой, привод от ходовых колёс через цевочные шестерни. Половина шестерён лежала тут же на верстаке, со сломанными зубьями.