Не нагибаясь и не снимая с головы узла, гостья ловко скинула у входа в кухню галоши и без стеснения, по-хозяйски прошла в женскую комнату – тетушка Ли едва поспевала приветствовать и кланяться. Мудан одобрительно взглянула на заставленный плошками стол – тетушка Ли торопливо пригласила ее угоститься, и, если бы не поспешила, мудан, наверное, не постеснялась бы начать трапезу без приглашения. Аппетит у шаманки был отменный: и суп, и рис, и кимчи, и кусочки курицы в остром соусе в одно мгновение исчезли из плошек, словно их там и не было. Тетушка Ли только и успевала подливать шаманке соджу.

Лицо шаманки все больше напоминало раскаленную докрасна сковороду. Наконец гостья сыто отрыгнула, вытерла пальцы о поданное тетушкой Ли полотенце и распорядилась очистить стол. Мирэ поспешно собрала и отнесла на кухню пустые плошки, грязные ложки, оловянные палочки для еды и принесла чай из подсушенных коричневых корочек вареного риса. Присела на кан и стала разливать напиток.

Мудан отпила глоток, поставила на стол свой узелок, развязала, расправив концы на манер скатерти. Внутри оказались связка из семи колокольчиков на бамбуковой ручке, веер, кисточка и медное зеркало.

– Ах-хэ! – громко воскликнула шаманка, замахала веером, а потом схватила колокольчики и загремела ими над корзинкой, стоявшей у нее с левого бока. Звук был таким громким, что Мирэ, собираясь подлить гостье чаю, чуть не выронила из рук чайник.

А шаманка, уже не обращая ни на кого внимания, положила на стол колокольчики, взяла зеркало в правую руку, левой медленно приподняла уголок закрывавшего корзину платка. Взгляд ее вдруг остановился, тело дернулось и застыло, словно посаженное на кол. Мирэ поняла, что дух, который обитал в корзине, вошел в шаманку, и приподнялась, торопясь уйти на кухню, чтобы оставить хозяйку наедине с мудан.

– Стой! – низким голосом произнесла шаманка. – Не уходи! Тебе надлежит остаться!

Мирэ будто стукнули под коленки, и, лишенная воли, она шлепнулась на кан, плеснув себе на ногу чай из носика чайника, но ожога даже не почувствовала.

– Какой у вас вопрос? – обратилась шаманка к тетушке Ли.

– Ехать ли мне к сыновьям в Иркутск? – дрожащим голосом произнесла тетушка Ли.

Шаманка обмахнулась веером – на лбу у нее выступил пот.

– Дух говорит: да. Возьмите сопровождающими двух мужчин, что живут у вас, и езжайте.

У Мирэ перехватило дыхание. Получалось, что Гюн и Кеми должны уехать с тетушкой Ли!

– Да разве они поедут? – усомнилась хозяйка.

– Их сегодня с работы выгонят за кражу рыбы.

У тетушки Ли от удивления и испуга открылся рот.

– А как же со мной? – вопрос вылетел совсем не по воле Мирэ. Да и голос был не ее.

– Я же сказала: надлежит остаться. Твой муж уехал из Иркутска. Надо ждать его здесь, – голос мудан звучал ровно и протяжно.

– А что будет с моим домом? – заволновалась тетушка Ли.

– За дом не беспокойтесь. Пока в нем живет шаманка, с домом ничего не случится. Духи о нем позаботятся. Только сотрите кресты в кладовке и сундук с иконами заберите с собой.

Потрясенная Мирэ взглянула на тетушку Ли. У той брови поднялись домиком, как у удивленной собаки, глаза округлись мелкими монетками, а нижняя губа и вовсе отвисла, обнажая желтые от табака, истертые трубкой зубы. Потом она сглотнула слюну, прочистила горло и хриплым голосом спросила:

– Вернусь ли?

Шаманка словно не услышала вопрос.

– Вернусь ли я сюда? – встревоженно переспросила тетушка Ли.

– В Иркутске будет спокойнее, – не отвечая на прямой вопрос, уверила мудан. – Сюда скоро придут японцы.

При этих словах шаманки тетушка Ли принялась истово креститься. Мирэ сдержалась, хоть правая рука и дернулась, а сердце прыгнуло в желудок. Японцы! Мужу никак нельзя здесь появляться! Разве дух шаманки об этом не знает? Мирэ хотелось задать духу много вопросов: где сейчас ее муж, когда он приедет, останутся ли они в городе или снова придется бежать, – но у нее на то не было права. Ей и так бесплатно открыли ответ на главный вопрос.

– Идите собираться! – велела шаманка, и тетушка Ли послушно поднялась и отправилась в кладовку.

Шаманка посмотрелась в зеркальце, шумно выдохнула и стала отмахивать от себя веером невидимого духа, направляя его в корзину, словно загоняла в клетку вырвавшуюся на свободу птичку. Справившись, прикрыла корзину платком, сложила веер и промокнула пот со лба. Потом поднялась, взяла в руки чашечку с соджу и, погружая в нее кисточку, стала брызгать по всем сторонам, обращаясь к духу Семи звезд [56] с молитвой о благополучии семьи Ли. Мирэ зачарованно следила за ее действиями.

– Со мной останешься, – повелительно произнесла шаманка. – Мою названую дочь [57] хунхузы похитили. А дух сказал мне, что ты отмечена знаком. Будешь помогать мне.

Мирэ оторопела. Выходит, дух может заглядывать не только в сундук, но и под одежду: он увидел родинку на ее плече, такую же, как у сказочной принцессы Пари. Значит, он и о крестах знает. В голове пронеслась тревожная мысль: неужели потребует снять? Но про кресты шаманка промолчала. Велела Мирэ взять в руки бутылку с остатками соджу и плошку с вареным рисом, сама воскурила можжевеловые палочки и пошла по дому камлать и делать подношения духам, чтобы они ее приняли за хозяйку. В прихожей помолилась покровителю дома, а также душам предков семьи Ли, в кухне – Човану, хранителю кухни, потом Коллипу, живущему под стрехой [58]. Выйдя во двор, поклонилась духу местности, хранителю ворот, хозяину колодца дракону и закончила обращением к покровительнице отхожего места Чхыксин. Обращаясь к каждому духу, она называла свое имя – Танчон – и просила разрешения стать хозяйкой этого дома. Судя по довольному виду в конце церемонии, духи ее приняли. Хотела бы Мирэ знать, сама ли шаманка взяла себе имя Танчон – «истинно красивая» – или получила его от родителей.

Гюн и Кеми появились в доме раньше, чем обычно. Выглядели побитыми, хоть ни синяков, ни ссадин Мирэ не заметила. Глаз не поднимали, смотрели в землю. Тетушка Ли, открывавшая ворота, и виду не подала, что знает причину их раннего появления, принялась участливо расспрашивать. Отвечали они уклончиво, но сообщили, что должны срочно уехать из города. А когда узнали, что в доме шаманка, воспряли духом и попросили погадать. Вскоре и их будущее было решено. Оставалось достать билеты на поезд.

Тетушке Ли не хотелось оставлять дом шаманке. Ведь если придется когда-нибудь продавать, а покупатель узнает, что в доме жила шаманка, он может и отказаться от сделки, боясь застрявших в нем духов. Но еще меньше тетушке Ли хотелось оставлять дом на попечение зятя – курильщика опиума: за шарик зелья во время ломки продаст и даже не вспомнит кому.

Чему тетушка Ли была рада – так это тому, что Мирэ остается в доме – она оказалась самым близким ей человеком. Только вот чем Мирэ будет питаться? Лошадь тетушка Ли продала еще в октябре: не было для нее корма на зиму. Свиней и кур перерезали тем же днем, мясо тетушка Ли продала перекупщику оптом за золотые николаевские рубли, запас чумизы обменяла на соболиные шкурки, кимчи отдала вместе с горшками за керенки [59]. На эти керенки староста помог тетушке Ли купить билеты, пришлось, правда, добавить из накоплений.

– Убийц покойного хозяина он так и не отыскал, хоть и обещал, а свою вину загладил, добыв билеты, – вздохнула тетушка Ли, когда староста, пожелав доброго пути, ушел.

Мирэ же пребывала в полном смятении. Она молила мать Есу, а помог ей определиться с будущим дух из шаманской корзинки. Отец Басили предостерегал против шаманов, говорил, что они водятся с дьяволом, что все деяния их греховны, но ведь шаманы могут видеть будущее, а отец Басили не может. «Если все на свете сотворено по воле Бога-отца, то и шаманы, и всезнающие духи тоже», – убеждала себя Мирэ.