Мысли в голове Мирэ мешались и путались, а в сердце снова пробралась тревога. Вправду ли так силен Есу и его родители, чтобы защитить всех, кто носит крест? В заповедях говорится только про отца Есу, а про самого Есу и его мать ни слова. Может, им и поклоняться нельзя? Ночью Мирэ не смогла даже заснуть от страха – боялась, что во сне, пока она без креста, в нее войдет дух гор. Валик из шелухи то и дело шуршал под ее головой, не давая спать и тетушке Ли.

Утром, еще до света, тетушка Ли поднялась, открыла стоявший у стены ящик, достала огромный теплый платок размером с одеяло – накрыть Мирэ голову. На ноги поверх посон [37] велела надеть странную обувь – овальные лаковые шкатулки, черные снаружи, красные внутри. Сказала, что в них ноги не промокнут. А потом повела к отцу Басили.

Шли они долго: вдоль моря сначала под горку, потом в гору. В новой обувке идти по рыхлому снегу было легко, и лишь на затоптанных тропинках ноги порой скользили.

Незаметно стало светать. На улицах появились прохожие, и никто не обращал внимания на странное, как ей казалось, одеяние Мирэ: клетчатый коричневый платок, прикрывающий голову и почти все тело, белесую холщовую юбку, торчащую из-под платка, и блестящие, как лак, шкатулки на ногах.

Корейская слобода скрылась за гребнем, город выпрямился, стал выше ростом, чище и опрятнее. Окруженный со всех сторон лысыми округлыми горками, все еще прикрытыми снегом, он сиял в утреннем свете белеными боками, красным кирпичом, рыжим деревом и серебристыми крышами одного цвета с беспокойным морем. Мирэ никогда не видела такой большой воды и таких огромных лодок, железных, черных, что недвижно, как скалы, стояли среди волнующейся воды далеко от берега, все с толстыми потухшими трубами, по три на каждую лодку. Вокруг, будто мухи возле быков, роились маленькие лодки, с парусами и без. Во всем, что видела сейчас Мирэ, чувствовалась неуемная сила, сила тысячи тигров.

И тут в воздухе поплыл звон. Веселый и радостный. Будто начали бить сразу в десяток медных котлов, созывая людей к обеду. Мирэ подняла глаза. Звук шел от дома, ни на что не похожего. Дом был словно слеплен из многих отдельных домов, с шестью башенками по верху, и каждая несла на себе медную корону с золоченой луковицей, увенчанной тонким крестом. И цветом этот дом выделялся, он точно светился изнутри, как лампа в бумажном абажуре. Звон приманивал, омывал, обволакивал, отгонял тревогу и грусть. Это и был дом божий, кёхве, где взывал к небесному отцу Есу отец Басили, объяснила тетушка Ли.

Дом русского бога Есу был значительнее, мощнее, краше, чем дом того Есу, к которому обратил Мирэ французский пастор. Тот был строгим, белесым, как одежда простолюдина, с одной башенкой и одним колоколом. А этот… Словно шесть шаманок – две наставницы и четыре подрастающие ученицы – сплелись в общем танце. И косые перекладины, перечеркивавшие золотые кресты на макушках, тоже, казалось, пытаются войти в их круг, и только великим чудом кресты удерживаются на маленьких шариках, из которых растут.

Внутри же столько золотого блеска, что у Мирэ закружилась голова. Везде доски с нарисованными бородатыми стариками, большими, во весь рост, и маленькими, обрезанными по грудь. Их много, и все окаймлены узорами; плошки с огоньками освещают лица с коровьими, как у матери Есу, глазами, перед ними свечи толщиной в руку на высоких подставках с витыми столбиками-основаниями… Не было только скамеек, какие были в доме бога в Кандо.

А все пришедшие в кёхве люди стояли, замерев, как столбы-чжангуны у входа в деревню! Те, кто победнее, жались ближе ко входу; одетые же в темные шерстяные одежды с золотыми пуговицами стояли ближе к свечам и старцам. Впереди, на возвышении, спиной к собравшимся и лицом к золоченым дверям, над которыми была нарисована птица в лучах солнца, – отец Басили. Мирэ узнала его по длинным, пушистым, торчавшим во все стороны волосам. Он напевно читал книгу, лежавшую перед ним, и временами обмахивал себя рукой, а собравшиеся вторили его словам и движениям.

Голос у отца Басили такой силы, будто он сидел на дне большой бочки и говорил оттуда. Такого голоса не было даже у слепорожденных колдунов-пансу! Звук проникал в самую душу и тело Мирэ и наводил там порядок: живот перестал бурлить от тревоги, успокоилось сердце, выровнялось дыхание.

Тетушка Ли дождалась, когда отец Басили закончит читать книгу, кивнула Мирэ и стала протискиваться сквозь толпу, направлявшуюся к выходу. Добравшись до отца Басили, она склонилась и поцеловала ему руку, Мирэ вслед за тетушкой Ли сделала то же самое и теперь стояла, потупив голову и опустив глаза в пол, а тетушка Ли рассказывала отцу Басили про ее беду. Так Мирэ думала – по-русски она не понимала.

– Аигу! – перешла на корейский тетушка Ли, обращаясь к Мирэ. – Кресты у отца Басили закончились, теперь будут только после окончания великого воздержания!

– А что же мне делать? – растерялась Мирэ. – Без креста дух овладеет мной!

Тетушка Ли снова заговорила с отцом Басили.

– Он говорит, вчера ему принесли потерянный крест. Не нашего вида. Посмотри, вдруг твой?

Отец Басили сунул руку в складки своего длинного черного одеяния и достал деревянный крест на кожаном шнурке. И тут уж Мирэ без всяких указаний тетушки Ли бросилась на колени. Это был ее крест. Бог – отец русского Есу – показал ей, что способен на чудо. А значит, способен взять ее под свою защиту. И кажется, у русского и французского Есу один Бог-отец. Скорее всего, эти сыновья Бога – братья. И Мирэ не нарушит Божьих законов, поклоняясь ему в доме русского бога. Аллилуйя!

Глава 3

А молоко у Мирэ в одночасье пропало. То ли дух Тигра все высосал, то ли от испуга. Она не сразу это поняла. Но когда наутро перед выходом к отцу Басили застегивала непривычную кофту русского кроя, удивилась, что грудь не болит. А уж после того, как обрела потерянный крест, совершенно уверилась в силе небесного отца Есу и его служителя, отца Басили. Спросила через тетушку Ли, можно ли ей приходить в русскую кёхве молиться. В слободе была своя церковь, но меньше, скромнее, совмещенная со школой, и силы такой, как большая, по разумению Мирэ, не имела. Отец Басили разрешил. И после окончания времени воздержания, который по-русски назывался Великий пост, в день воскресения Есу отец Басили надел на Мирэ медный крест, оставив и чудом найденный деревянный, и дал ей русское имя Мария. Имя матери Есу. А отчество дал свое. Так она превратилась в Ким Марию Васильевну, хотя ее исконная фамилия была Хан. Но в русской традиции жена носила фамилию мужа, и бумагу в полиции Мирэ получила на это имя. Вот только отчество выговаривать правильно долго еще не могла.

Весть о чудесном возвращении креста разнеслась по всей округе. Русские женщины останавливали Мирэ в церкви или возле и спрашивали, не она ли та самая, что потеряла крест. Мирэ сначала только догадывалась, о чем ее спрашивают, и лишь согласно склоняла голову и крестилась, как научил отец Басили – справа налево. В благодарность отцу Басили Мирэ предложила убираться в кёхве после утренней службы – через тетушку Ли, конечно. Отец Басили позволил.

Теперь каждое утро Мирэ бывала в церкви. Никто не умел так тщательно чистить медь и серебро, как Мирэ, чтоб все сияло. Отцу Басили нравилось ее прилежание. Он стал учить ее русским словам. Русский язык трудный. Слова длинные. Согласные слипаются, по два, по три вместе. И гласные, бывает, в целую песню выстраиваются. Звуки же есть такие, каких в корейском вовсе нет. Язык у Мирэ заплетался, пытаясь заучить русские молитвы, чтобы обратиться к великому отцу Есу и земной матери Есу, чье имя она теперь носила, с просьбой о ребенке. Он должен выжить и должен быть мальчиком. Став взрослым, он женится и продолжит род отца. Оставалось хорошенько выучить слова, а потом, дождавшись мужа, вместе помолиться, чтобы зачать сына.

Мирэ попросила соседского мальчика с русским именем Мися [38], ходившего в школу при церкви, записать русскую молитву буквами хангыля. Мирэ учила ее целый месяц, но, даже читая по бумажке, выговорить всё была не в силах. Молитва оказалась очень длинной и не поддавалась запоминанию. Отчаявшись, Мирэ спросила у отца Басили, поймет ли русский бог, если она будет молиться по-корейски. Отец Басили заверил: поймет – и дал ей перевод, который сделал кореец, долго служивший при отце Басили в большой кёхве, а теперь отправленный в какую-то корейскую деревню проповедовать.