— Да, если бы Рейчел полностью пришла в себя, она бы все рассказала про Нейтана, и тогда Майки потерял бы надежду на высшее место, а Норт — работу, — повторяет Хлоя. — Но почему они захотели избавиться от него?

— Норту надоел его шантаж, наверное; Саманта говорила, что когда работала у Джастина, то отчетность на наркотические препараты сильно хромала; а Виктория... Я не знаю ее мотивы, — пожимает плечами Макс. — Думаю, ей надоел не он...

— А я, — прикусывает губу Хлоя. — Она же так мечтала от меня избавиться, сущая стерва.

— В итоге, — улыбается Макс, — справедливость восторжествовала, — и сразу же отвечает на безмолвный вопрос Хлои: — Нейтан пришел в себя через сутки после операции, все подтвердил, Норта и Викторию поймали с поличным, все эти допросы, б-р-р. — Она ежится. — Меня вызывали в участок раз пять, наверное, за эти два дня, что ты спала. С тобой они тоже хотят поговорить, чуть ли не больше всех, но Джастин как твой лечащий врач запретил им трогать тебя до конца месяца. — Макс облегченно вздыхает.

— Прескотта отмажут. — Прайс впервые с момента пробуждения тянется к сигаретам и с наслаждением делает первую за пять дней затяжку. — Вот увидишь. Ставлю что угодно. У Норта и Чейз отберут лицензии и, может, даже дадут срок, оставят Норта-младшего в должности какого-нибудь санитара, остальных тупо уволят. Мне выпишут приз за лучшую исполненную роль, потерзают и отпустят.

Она только сейчас делает выдох, позволяя каждой клеточке тела насытиться никотином.

Они разговаривают еще с час: в основном говорит Макс, Хлоя ее просто слушает и курит, иногда просит принести еще кофе и сэндвич. Иногда Макс касается ее обнаженной кожи своей — случайно, — и Хлоя вздрагивает от тепла ее тела.

Колфилд мягкая, искрящаяся, летящая: сбегать на кухню, сверкая босыми пятками, приоткрыть шторы, закрыть окна, потому что холодно, упросить выдержать еще одну (последнюю!) капельницу, сетовать на то, что у Хлои такой холодный свет повсюду и это совершенно не делает ее квартиру уютной.

Макс забирается с ногами на кровать и закрывает одну из круглых встроенных ламп фотографией лапшичной, в которой они сидели в первый раз.

В комнате становится на одну десятую теплее.

Хлоя смотрит на все это и внутренне дрожит, чувствует, что нужно поговорить, нужно что-то сказать, поймать за руку, извиниться, поблагодарить, но часы утекают сквозь пальцы — и когда на город опускается вечер, а Макс вынимает иголку из ее руки, притаскивает ужин в кровать и включает Гая Фокса, Хлоя не может собраться в кучу, а просто позволяет происходящему — происходить.

Когда кино заканчивается и пустые кружки-тарелки уже выстраиваются у кровати рядами, Макс говорит, что ей нужно в душ и после она заночует у Прайс, пока не будет уверена, что та сможет спать без кошмаров. Возражений на этот счет Макс не принимает: «Я остаюсь — и точка», «Либо я, либо больница», «Замолчи, Хлоя, и лежи тихо, не вставай».

Кружки-чашки переносятся на кухню, Хлоя вслушивается в мирное журчание воды, слышит звон сушилки, а потом Макс снова появляется в комнате, расстегивает свою сумку, достает полотенце, ванные принадлежности и еще одну, куда более просторную и короткую, пижаму.

— У меня нет в общежитии сушильной машины, — говорит она Хлое, — поэтому я буду стирать вещи у тебя! — А затем, не дожидаясь, когда Прайс закатит глаза, скрывается в ванной.

Макс поднимает руки, складывая их, словно балерина, позволяя прохладной воде стекать по ним, чуть щекоча подмышки.

Она закрывает глаза, отматывает все происходящее: слова Виктории и Норта, ломкая походка Прайс, свои трясущиеся руки и бесконечный страх, мешающий здраво мыслить. Вспоминает таблицу с обозначениями-кодами, и как нажала тревожную кнопку, и как со всей силы закричала в громкоговоритель. У нее тоже дрожали колени, но паника, возникшая вслед за ее криком, была поистине сумасшедшей: мат, крики, битые стекла, разбившиеся капельницы, выпавший шприц, упавшая после удара Хлоя — все смешалось, и она тащила, тащила кардиохирурга в угол, заслоняя собой от бегавших вокруг них ног — для маленькой девочки и, как они думали, мертвой женщины не было никакой опасности.

Потом все закончилось — быстро и просто, всех скрутили, Макс цеплялась за Хлою, кричала, визжала, вырывалась, снова бросалась на нее. Студентка помнит оплеуху от Истера, вбежавшего в самом конце, и крик Джастина, что Прайс жива и бьется в их сильных руках.

Затем — тишина в жизни, похороны Саманты, сухие глаза, постоянные дежурства у Хлои; плюшевое сердце, подложенное ей под голову и теплые руки. Хлоя спит, ничего не слыша, Макс молча сидит рядом с ней и думает о том, что не может не простить — что нельзя не прощать, что она не такой человек, нет, и дело вовсе не во всепрощении, просто Хлоя для нее — чуть больше, чем просто... Хлоя.

Макс решает, пишет на цветной бумажке в черном ежедневнике: полностью вылечить Прайс, а затем уйти. Исчезнуть. Попрощаться — и раствориться. Потому, что Хлое она не нужна. Хлоя ее не любит. Хлоя ее просто использовала. Хлоя — не ее.

Только бы услышать, что воспоминания не были ложью; иначе плюшевое сердце сгорит быстрее, чем спичка.

Пожалуйста, тихо шепчет Макс, и вода заливает ей рот, пусть это будет не больно.

— Что — это?

— Прощаться. — Макс резко поворачивается и обдает струей воды Хлою. — Боже, я не думала, что ты...

Соленые губы накрывают ее — Хлоя шагает в душ, на ходу снимая одежду, и вжимается в Макс своими косточками, целуя ее, впиваясь пальцами в спину, будто Макс может вот-вот исчезнуть.

Но Макс не исчезает — только тает в ее руках, ищет ее губы своими, пытается отойти от струй воды, но Хлоя будто специально стоит под прохладой — наверное, остужает свой разум.

— Макс, я...

— Использовала меня, чтобы помочь Рейчел, — подсказывает ей Колфилд, подставляя плечо для поцелуя. — Я... Ах...

— Послушай, — Прайс упирается ей лбом в ключицу, и ее голос срывается — то ли от шума воды, то ли от волнения, — я ничего не могу тебе дать. Я уже — худшее существо на планете. Потому что я... так поступила. Потому что просто не смогла бы иначе... Но...

Макс дрожит — и она убеждает себя, что это от холода, ведь она стоит вне водного потока, но с самообманом у нее всегда было плохо, поэтому она просто вслушивается в шепот Прайс:

— Я ничего не могу обещать. Но мы можем попробовать начать все сначала?

Алые гибискусы, словно сойдя с татуировки Хлои, обвивают тело Макс и поднимают в воздух — к тысячам хаотично рассыпанных звезд.

Хлоя смотрит ей в глаза: море встречается со штормом, и Макс не может не спросить:

— С какого момента начала?

Губы Хлои на ее собственных становятся ей ответом.

Час спустя Макс загоняет Прайс в постель под ее вопли, что злее создания, чем замерзшая Колфилд, она не встречала.

— Ты назовешь меня злой, — тихо смеется Макс, накидывая одеяло на них обеих и поворачиваясь к Прайс спиной, поуютнее устраиваясь в ее объятиях, — даже если я тебя спасу от простуды!

— Ты уже меня спасла, — улыбается Прайс.

— Да, но что, если меня не будет рядом в следующий раз?

— Тогда оставайся со мной, — шепчет Хлоя в мягкие волосы Макс, — даже если тебе пора идти.

Год спустя

Хлоя уже ло­жит­ся спать — на ча­сах поч­ти пол­ночь, — ког­да до­маш­ний те­лефон трелью вры­ва­ет­ся в ти­шину квар­ти­ры, зас­тавляя си­нево­лосую Прайс встать с кро­вати и побежать об­ратно на кух­ню, ежась от ноч­ной прох­ла­ды.

— Я от­клю­чу его зав­тра же, — вмес­то при­ветс­твия го­ворит Хлоя.

— У те­бя зав­тра ин­терны, ты пом­нишь?

За­пах креп­ких си­гарет Джас­ти­на — он ку­рит ис­клю­читель­но яд­ре­ные «Mild Seven» — доносит­ся до нее да­же сквозь плас­ти­ковую труб­ку, и Прайс са­ма тя­нет­ся к сво­им веч­ным «Marlboro».

— Ска­жи, что ты зво­нишь по­сочувс­тво­вать. — Хлоя зе­ва­ет, и за­тяж­ка сры­ва­ет­ся.

— Это не для на­ших про­фес­сий, — хо­хочет он. — Я зво­ню ска­зать, что ты спишь на час боль­ше. У­эллс при­сыла­ет их сна­чала ко мне.