— У кого там сотряс? Подайте голос!

— Тут, у Вована! И у меня че-то с плечом… Давай, медицина, тащи нас в капсулы, нам болеть нынче некогда! — снова подал голос легионер.

И я потащил. Без нормального врача мне больше ничего и не оставалось. Я мог обезболить или остановить кровь, но вправить колено или достать хитиновый шип из бедра — нет, нет и нет. То есть да, конечно, я бы попытался, если бы иного выбора не оставалось и пациенту грозила бы смерть. Но если есть капсулы — то пусть работают наниты. И пофиг на срок контракта: жизни важнее!

— Внимание, отряд! — раздался голос Белоярова. — Перекличка! Парамедикам доложить о потерях.

В интеркоме звучали позывные чужих, в общем-то, мне людей, и я выкрикнул свой — тот самый, который одновременно является моей фамилией.

По итогу из-за столкновения медэвака с гигантской шипастой тварью, которая как будто из воздуха перед нашей машиной материализовалась, у нас пострадали четверо: у одного была вывихнута рука в плечевом суставе (ее все-таки вправил Портос — в отличие от меня он такое практиковал), другой получил сотрясение мозга (он откисал в медэваке), еще двое получили более серьезные травмы — открытые переломы и проникающие ранения. Этих мы поместили в капсулы.

Легионеры перезаряжались, Стрела подняла в воздух беспилотники: ливень слегка поутих, превратился в противную морось — в таких условиях БПЛА могли худо-бедно работать и выполнять функцию дальнего обнаружения.

— Немцы на подходе! — предупредила Маша.

Действительно — ауксилларии из местного гарнизона были уже близко. Они одиночными выстрелами добивали редких выживших омаров и проводили «контроль» — дырявили туши тех, которых прикончили мы.

Из «Нагеля» вылезли Лабенбах и оба его подчиненных, а двигавшаяся по полю цепь из ганзейских пехотинцев собралась вместе, превратившись в плотную колонну, и приблизилась к грузовозу на расстояние метров в двадцать.

Я видел картинку с беспилотника на экране, через плечо у Стрелы: «наш» оберлейтенант что-то докладывал высокому типу в сером кастомизированном доспехе и размахивал руками, показывая в сторону медэвака. Интересно — ругает он нас или хвалит?

— Двигаем к ним, — скомандовал Белояров. — Как подъедем — строимся у машины… И чтоб молодцами мне! Русский Легион мы или херня собачья?

Херней собачьей никто быть не хотел, поэтому Щербина устроил немцам показательный «полицейский» разворот, а мы — показательное выполнение команды «К машине!»

В итоге друг против друга оказались два строя: плотная коробочка ганзейцев и наша шеренга. Очевидно, численное преимущество было за встречающей стороной, но мы зато могли смотреть на них слегка свысока: пока немцы шагали к нам с другого конца поля, живых омаров тут почти не осталось. Русский Легион справился!

— Гутен абенд, камераден! — рявкнул встречающий офицер на неплохом русском. — Рад приветствовать храбрых русских зольдатен на земле базы «Рихтер!» Центурион Манфред Штоф — к вашим услугам… Рад вас видеть! Вы отлично сработали!

Мне сразу подумалось, что он наверняка из «наших» немцев, может быть — из ГДР. По-русски ведь шпрехал почти без акцента! Фольксмарине, Национальная народная армия — что-нибудь такое. Может, даже в СССР учился.

Белояров шагнул вперед:

— Господин центурион? — он протянул руку немецкому офицеру.

Рукопожатие получилось крепким, сильным.

— Добро пожаловать, — сказал Штоф, оглядывая наш строй. — Не в добрый час вы прибыли, но — уже смогли нам помочь. Будем думать, камераден, что вместе у нас больше шансов выжить здесь. Да, мы выживаем здесь, боремся за свою жизнь каждый день, дас ист кля? И каждый день побеждаем, и потому — живы! Продолжим побеждать вместе. Или умрем — тоже вместе.

Такие его слова, конечно, оптимизма не добавляли. Но центуриона-немца это не волновало. Он кивнул сам себе и продолжил:

— Вас разместят в отдельном модуле, места у нас с недавних пор предостаточно. С вами фройляйн? У нее будет возможность выбирать: после процедуры досмотра она сможет поселиться с женской частью гарнизона или — в общем расположении вашего отряда. Забирайте личные вещи и двигайтесь за нами.

Как раз в это время к ганзейцам подкатили несколько универсальных платфом под управлением иммунов во все тех же серых доспехах. Ауксилларии — их было человек семьдесят, не меньше — погрузились на транспорт и двинули в сторону приземистых построек, которые виднелись сквозь пелену бесконечного дождя.

Рюкзаки, контейнеры и сумки с самым необходимым мы побросали внутрь медэвака, десантный бот так и остался в трюме «Нагеля». Я, если честно, за него переживал, но при этом сильно сомневался, что немцы его внаглую у нас отожмут: так дела не делаются!

Аппарель закрылась, мы погрузились на медэвак и погнали догонять Штофа и его людей. Сверху продолжал дубасить дождь.

* * *

Бронированная полусфера главного модуля базы «Рихтер» казалась идеально защищенной от любых посягательств. Бетон, пласталь и черт знает, что еще — в несколько слоев. Артиллерийские орудия, пулеметы, прожектора, спрятанные до поры ракетные установки — схватившись с «омарами», мы уже представляли себе, против кого могут быть предприняты такие меры предосторожности.

И что-то мне подсказывало, что ракообразные — не самая большая бяка на планете Раномасина.

Медэвак загнали в подземный гараж, очень похожий на тот, который имелся на горной базе под хребтом Макай Майзина, и настоятельно рекомендовали легионерам Русского Легиона оставить оружие и экипировку в машине и по одному проследовать на досмотровые процедуры.

— Нет, камераден, не будет такого, — развел руками командир нашего отряда, а мы все перехватили винтовки. — Никто никуда по одному не проследует.

Белояров сходу заявил, что оружие мы сдавать не будем и даже наоборот, ожидаем, что с нами поделятся боеприпасами, намекая на их серьезный расход во время схватки за посадочную площадку. Штоф от таких раскладов обалдел и потребовал подчиниться установленному порядку и следовать правилам, которые написаны кровью славных солдат ауксиллии «Ганза». И вообще орднунг выработан в соответствии с местными особенностями несения службы.

Наш трибун выдвинул свои условия: один человек оказывается в распоряжении досмотровой группы — иммунов и медиков, остальные дежурят в коридоре в полной экипировке. Для Стрелы он затребовал досмотр исключительно женской командой, и никак иначе.

— Вы думаете, что у вас на Раномасине есть проблемы? — варяг вел себя невозмутимо. — Могу вас огорчить или обрадовать: у нас на Фоане тоже БЫЛИ проблемы. Мы их решили, но заплатили серьезную цену. И больше повторять такого не хотим. Собираетесь нас заставить следовать вашему порядку? Не доверяете нам? Прекрасно! Но и мы вам не доверяем. Или ищем компромиссы, или — мы будем защищаться.

Его уверенность имела под собой веские основания: например, ЭМИ-бомба все еще лежала в одной из капсул «Мастодонта». И да, это было бы сродни самоубийству. Но выруби электронику на базе «Рихтер» — и сколько она продержится под ударами гигантских волн, без работы насосов и автоматической блокировки ворот и амбразур?

Ультиматум немцам не понравился, но центурион Штоф (или — гауптманн, как его здесь все звали) все-таки пошел навстречу новообретенным союзникам. То есть — нам.

— Вы можете проходить процедуру в том порядке, который вам больше нравится, — он сделал умиротворяющий жест ладонями. — Но до того, как ее пройдут все до единого легионеры, ни питания, не боеприпасов, ни какого-то иного обеспечения ваши люди не получат. И в казармах не разместятся.

— Но поссать-то можно будет сходить? — брякнул неугомонный Мурашко.

— Доступ в клозет вам обеспечат, и вы сможете справить естественные надобности в полном объеме, — серьезно кивнул Штоф.

А Белояров — он подошел к Мурашке и врезал ему кулаком в нагрудник. Видимо — от избытка чувств. И скомандовал:

— Первым процедуру проверки проходит Сорока. У него броня кастомизированная, снимается быстрее… — да-да, так я и поверил, что в этом главная причина…