Спустившись на первый этаж, мельком взглянула на почтовые ящики. Из ящика № 9 торчал белый уголок. Я удивилась, но не особо встревожилась, решив, что почтальон по ошибке бросил мне чужое письмо. Подошла, чтобы достать и переложить в ящик истинного адресата, но прочитала имя, и все вокруг замерло, словно вдруг остановились часы вселенной.

В графе получателя значилось не имя соседа и даже не вымышленное имя, под которым я здесь поселилась, а мое настоящее.

Виктория Энтон.

3

Я машинально огляделась. Почудилось, что за мной наблюдают. Не будем обсуждать, насколько рациональной была эта мысль. Вестибюль, разумеется, был пуст. Чувствуя надвигающуюся опасность, я дрожащими пальцами сжимала конверт, с ужасом сознавая, что годы предосторожностей и уловок оказались напрасными. На конверте не было обратного адреса, но кто-то уже вторгся в мое священное личное пространство. Тот, кто знает мой секрет. Чтобы выяснить, кто агрессор, а заодно – что именно происходит, нужно было вскрыть конверт, однако у меня не хватило духу. Вдобавок появилось новое неотложное дело. Сматываться, да поскорее.

На ватных ногах я поднялась обратно в квартиру, чувствуя себя уязвимой и слабой. Где прячется тот, кто послал мне письмо? Это мог быть кто угодно среди тысяч лиц и имен.

Едва не выронив ключ, я трясущейся рукой отперла дверь и тут же захлопнула ее за собой, тяжело дыша, как после кросса. Сорвала темные очки, стянула шапку, бросила письмо на обеденный стол и попятилась, не сводя с него глаз.

Нельзя было терять ни минуты. Решительно направившись в спальню, я распахнула шкаф, вытащила оба чемодана и рюкзак, после чего принялась без разбора швырять в них вещи. Не хотелось оставаться тут ни одной лишней секунды. Я понятия не имела, куда податься. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Вдруг в комнате потемнело, по стенам поползли тени. Грянул раскат грома. Гроза началась ни с того ни с сего, смыв с лица земли то, что обещало быть прекрасным днем. Я метнулась на кухню и заметила приоткрытое окно. Кот, похоже, слинял еще до начала ливня. Меня же не могла остановить даже непогода. Я вызвала единственное в этом захолустье такси.

Решив подождать на улице, выволокла из квартиры багаж и кое-как с ним спустилась. Не хотелось мотаться туда-сюда: мне казалось, будто дом, который я покидаю, может схватить меня и не выпустить.

Письмо так и осталось лежать на столе в кухне. Какая разница, что там написано? Я не желала знать. Наверняка какая-нибудь подлянка, иначе отправитель указал бы свое имя. И я не собиралась соваться в западню только ради того, чтобы понять, как это чертово письмо меня нашло.

Я ждала такси на тротуаре, вокруг бушевал ливень. Тут-то меня и осенило. Да, я не знаю, как письмо попало ко мне, но если это случилось однажды, значит может случиться вновь. И что теперь? До конца своей жизни озираться? Это мой удел? Готова ли я к такому? Я обернулась на дом, откуда сбежала ради иллюзорного спасения. В струях дождя он был словно потерпевший крушение корабль, готовый пойти ко дну.

Подъехал старенький, но ухоженный «мерседес». Пожилой водитель уже собирался выйти из машины и погрузить в багажник мои чемоданы, но я жестом его остановила. Зачем ему мокнуть понапрасну? Решение уже принято. Я расплатилась, оставила щедрые чаевые и долго смотрела вслед отъезжающему такси. После чего собралась с духом и вернулась в квартиру.

4

Промокшая до нитки, я переступила порог и вновь оказалась в кухне, увешанной газетными вырезками. Прошло несколько минут, а мне казалось, будто я отсутствовала вечность. Вот оно, мое прошлое. Как прежде уже не будет.

Чемоданы и рюкзак стояли на полу. Нервное возбуждение исчезло, сменившись апатией. Впрочем, спокойствие мое было мнимым. Тревога неизбежно вернется, подобно приливной волне затопит меня с головой, но пока она копилась под спудом в моей душе, я могла рассуждать здраво.

Письмо лежало на столе. Оно больше не пугало. Видимо, нам с ним суждено было встретиться вновь. Да и потом, всегда оставалась вероятность, что в помятом конверте какая-нибудь безобидная ерунда. Впрочем, верилось с трудом. Слишком подозрительно, что после стольких лет невидимости кому-то удалось меня вычислить в одном из бесчисленных городков, где я пряталась от мира.

Сев за стол, я закурила и принялась размышлять. Был лишь один способ выбраться из тупика. Сколько ни ходи вокруг да около, а выбора нет. Я заставила себя взять письмо и рассмотреть получше.

Имя и адрес напечатаны на старой пишущей машинке. Да не абы какой, а на «Оливетти Леттера 32», давным-давно снятой с производства, но культовой для любого настоящего писателя. На обычной почтовой марке за семьдесят семь центов отплясывали танцоры в народных костюмах. Я пригляделась. В их застывших лицах и пустых взглядах было нечто отталкивающее.

Почтовый штемпель был блеклым, и я не смогла разобрать, откуда пришло письмо, но инстинктивно посмотрела в окно. Опять возникло неприятное ощущение, что за мной наблюдают. За окном по-прежнему был лишь лоскут моря посреди разноцветья крыш, и все равно я почувствовала колкий взгляд невидимых глаз, прячущихся неведомо где.

Нужно было вскрывать конверт. Зажав сигарету в зубах, я надорвала край, стараясь не повредить письмо. Внутри был один-единственный листок бумаги. Я ожидала увидеть послание, напечатанное на машинке, принтере или написанное от руки, однако там оказалась газетная вырезка, такая же, как мои собственные, развешенные по всей кухне. Тот, кто ее отправил, неплохо меня знал.

Заметка сообщала о массовом убийстве семьи на отдаленной ферме. Описание преступления было скудным. Судя по всему, фермер в состоянии аффекта зарезал мясницким ножом жену и маленьких детей, пока они спали. После чего сам же позвонил карабинерам. Приехав, те нашли его во дворе перед домом. Большим красным домом.

Сама статья, несмотря на жестокость описанных событий, не произвела на меня сильного впечатления. Чего не скажешь о семейной фотографии, ее сопровождавшей. Небольшая семья весело позирует у своего дома. На фото была отметка «автоспуск». Почему-то от этой мелкой технической подробности защемило сердце. Они сфотографировали себя сами. Эта деталь не имела отношения к делу, но обострила мою нервозность. Именно потому, что при съемке не было чужих, фото казалось чем-то вроде семейного обряда. Какое право мы имеем вторгаться в их жизнь? Разрешения нам не давали.

Отца звали Лоренцо К., мать – Беатриче К., старшую дочь – Луиджей, сына – Джакомо, а самую младшую девочку – Катериной. Семья К. в полном составе.

Лоренцо был одет в темные брюки, белую рубашку с коротким рукавом и галстук в красно-бежевых ромбах. На вид ему было чуть больше тридцати. Он как-то сразу внушал доверие, казался прекрасным отцом, который никогда не допустит, чтобы с близкими случилась беда. Крепкого телосложения, с короткими светлыми волосами и голубыми, на редкость добрыми глазами. Довольная улыбка говорила о гордости за жену и детей.

Беатриче была ровесницей мужа. Голубоглазая блондинка с россыпью мелких веснушек вокруг точеного носика. Мне подумалось, что, сложись ее жизнь иначе, она вполне могла бы стать моделью для известных фотографов или дефилировать по подиуму в нарядах великих кутюрье. Вместо этого на ней было скромное платье в цветочек и веревочные сандалии. Волосы собраны в хвост. Муж обнимает ее за плечи, а она улыбается в объектив, не подозревая, что совсем скоро погибнет от руки того, кто клялся любить ее вечно.

Что до детишек, то не дай бог они навестят меня в кошмарах.

Луидже, одетой в малиновое платье, было одиннадцать. Осанка юной леди. Девочка в том возрасте, когда тело уже расцветает, но на уме пока одни лишь игры. Ее сходство с матерью поражало.

Среднему, Джакомо, было семь. Взъерошенные волосы и мордашка отъявленного сорванца. Его явно заставили надеть брюки и застегнуть рубашку на все пуговки. Мальчик послушно улыбался, но было понятно, что он ждет не дождется, когда можно будет скинуть с себя всю эту сбрую. А вот обуть его так и не смогли: босые ноги были в грязи.