Ночью Малый Керс звучал куда спокойнее и… таинственнее, нежели днем. Голоса и телеги стихли, так что мерный железный стук за домами выступил из-под них, как камни из обмелевшего ручья. Уж простите за довольно жестокое сравнение.

Латунная вертушка на коньке крутилась все так же. Ветра не было и сейчас.

Я покосился на Патко. Тот демонстративно смотрел строго перед собой.

В сарае он засветил огарок, сел на ящики и принялся перематывать тряпку на ладони. А я стоял у двери и понимал, что если не спрошу сейчас, то не спрошу уже никогда.

— Ты знал.

— М?

— Про плотину. Про воду. Ты точно знал, куда нас ведешь, — я загибал пальцы. — Мы ведь тогда видели, откуда спускаются беженцы, и ты повернул ровно сюда. Не говоря уже о том, что ты обрадовался слову «Зогарсо». Патко, я, конечно, теперь официально дурак, но не настолько же.

Огарок потрескивал. Патко довязал узел, разгладил его пальцем и поднял на меня совершенно спокойные глаза.

— Знал — громко сказано. Но догадывался.

— О чем?

— О том, что на войне всегда кто-нибудь испортит воду, Артур. Всегда. Двум странам на третий год уже особо нечем друг друга удивить, значит, они начнут душить друг другу реки, торговлю и урожай. А платит за это каждый раз приграничье, — он пожал плечами. — Куда направиться двум нищим, из которых один вообще непонятно что за иномирное создание с меткой истребленных драконьих магов? Туда, где беда. В сытом месте нас бы прогнали от ворот. А те, кто в нужде, всегда охотнее платят.

Я молчал, переваривая услышанное. Ну прям корреляция спроса и предложения, только на местный лад.

— То есть мы шли не наугад?

— Мы шли с надеждой, что вляпаемся в чужую беду, Артур, — без лишних сантиментов ответил Патко. — Она в приграничье всегда где-нибудь да отыщется. Иначе нам денег не достать. Или ты думаешь, что много заработаешь, если будешь говно за овцами раскидывать? К сожалению — вряд ли. Так что придется наживаться на чужих несчастьях.

Вот так вот. Полтора месяца назад я тащил на спине, а затем пытался наладить общение с трогательным нищим стариком, а тот, на поверку, оказался чем-то совсем иным. Маг-бизнесмен, чтоб его. Причем меня в этом бизнесе, судя по всему, провели по графе «оборудование».

— А Зогарсо? — все же уточнил я. — Чему ты тогда обрадовался?

— Тому, что план сработал, — Патко впервые за вечер усмехнулся. — Спи, Артур. Завтра рано.

Кажется, со мной только что обошлись так же, как со старостой. Сколько он мне сказал правды? Половину? Может, четверть. Я уже достаточно изучил его манеру врать оттенками, чтобы чувствовать, когда мне выдают паек, а не обед. Но давить дальше было бесполезно — проще было выжать воду из здешнего ручья.

— Ладно, — я улегся на солому. — Последний вопрос. Эти трое, завтра. Как мне с ними себя вести?

— Так же, как и до этого. Молчи и не обращай на них внимания, — Патко задул огарок, и вокруг нас сомкнулась тьма сарая. — И еще одно. Запомни хорошенько: на людях я тебе не нянька. Спасти тебя, пусть и иномирного, но человека от граели — это одно. А одергивать, заступаться, объяснять за тебя — этого не будет. Совсем.

— В смысле…

— В прямом. Спи.

Я пожал плечами в темноту. Устал псевдостарик, вот и брюзжит. За полтора месяца я наслушался его брюзжания столько, что научился пропускать его мимо ушей с почти профессиональной легкостью.

Как выяснилось позже — зря.

Разбудил меня стук в дверь сарая. За порогом в сером рассветном молоке стоял Буорфи собственной персоной, а за его спиной переминались все трое вчерашних добровольцев. Навьюченные, как ослики средневековых контрабандистов.

— Половина, — староста вложил в ладонь Патко тяжело звякнувший мешочек и проследил, чтобы тот пересчитал. — Вторую получишь, когда у меня в ручье снова будет вода.

— Хорошо, Джиш.

— Вот и отлично, — согласился староста и вдруг мотнул подбородком в мою сторону. — Тиел. Отдай ему.

Пастух молча стянул с плеча и протянул мне… сандалии. Простые, ременные, на подошве в палец толщиной, пахнущие свежей кожей и чем-то смолянистым.

Я сел на порог и надел их.

Впору. Вот просто впору, безо всяких «разносятся». Ремень лег под щиколотку, подошва закончилась ровно там, где заканчивалась пятка, и нигде ничего не давило.

— Как? — не выдержал я. — Мерку же никто не снимал.

Тиел посмотрел на меня как на человека, спросившего, почему дождь мокрый и холодный.

— След, — скупо и обрывисто произнес он. — У колодца. Вчера.

И отвернулся, поправляя лямку.

Я сидел на пороге кладбищенского сарая в новых сандалиях и чувствовал себя идиотом. Уже не по легенде — по существу. Человек посмотрел на отпечаток моей ступни в пыли и вырезал по нему подошву. Удивлялся здесь только я, избалованное дитя мира, где обувь выбирают по циферке на коробке, а потом еще и возвращают, если циферка обманула.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Сколько я…

— Из общинного, — отрезал Буорфи. — Босой подмастерье не сильно полезен на скалистых склонах. А я сильно заинтересован в том, чтобы у вас все получилось. Все, идите. Тиел, веди.

У ворот, пока отряд выстраивался в цепочку, я оглянулся на деревню — просто так, без задней мысли. У колодца, не подходя ближе, стояла Мона с пустым ведром и смотрела на нас. Я вежливо кивнул. Она не ответила и не отвернулась.

Патко пихнул меня посохом в спину, и я поспешил вперед, от греха, свиней и отцовских ножей подальше.

Долина приняла нас сухим утренним холодом. Тиел шел первым, вдоль русла, и с каждым часом ручей рядом с нами становился все больше похож на собственный некролог. Широкое русло, а вода — на дне, плещущаяся тонкой жилой между камнями. По валунам, будто ватерлиния на бортах, тянулись белесые полосы. Месяц назад вода стояла выше моего колена.

— Плохо, — констатировал Тиел, ни к кому конкретно не обращаясь.

И это была самая длинная его речь за весь первый день. Всего четыре слова.

Следующие три дня я запомнил в основном спиной.

Навьючили меня наравне с деревенскими. Я молчал и нес. Раз уж подмастерье, то изволь соответствовать. Наушники лежали в рюкзаке мертвым грузом, потому как впервые за всю мою здешнюю жизнь музыка у меня была, а минуты, когда ее можно включить не при свидетелях, как-то не особо. Патко каждое утро, отойдя за камни, обновлял мне проклятье. Я считал про себя, на сколько еще таких операций его хватит, и результат подсчетов немного удручал. Патко восстановит свои силы только через день после того, как мы, в теории, доберемся до плотины.

Ну и мелочи.

Гурм трижды в день интересовался, понял ли дурачок, куда идти, причем исключительно заботливым тоном. Саук обкатывал на мне свои плоские шутки. Тиел в этом не участвовал, но и не мешал.

Я же старался убеждать себя, что иномирные деревенские обитатели, они как дети малые и обижаться на них нет ну вообще никакого смысла. И напоминать, что я не совсем дурак, а подмастерье и даже разговаривать умею — тоже. Сам, опять же, влез в это шапито.

К вечеру четвертого дня мы поднялись в верховья, встали на ночевку в сухой ложбине, и Саук, помешивая кашу, завел любимую пластинку.

— Не, ну а чего, — рассуждал он. — удобно же. Спросят на плотине: вы кто такие? А мы: маг, трое честных людей и aukaenu vuotaeo…

Я специально упомянул Унладский, потому что, несмотря на то что это означало «колодезный дурак», звучало весьма красиво.

— … от такого и солдат шарахнется.

Кличку он выдумал еще на второй день, банально составив его из двух слов и при этом правильно их модифицировав, и страшно этим гордился.

— Буль-буль, — с достоинством подтвердил я, и у костра заржали.

— Слух, дурак, — Саук облизал ложку. — а правда, что маги воду словами уговаривают? Ну, встанут над плотиной и такие: уйди, вода, по-хорошему.

— Буль, — веско ответил я, не желая вновь демонстрировать им свои способности к красноречию и риторике.

— Во, — Саук ткнул в меня пальцем. — Значит, правда. От дурака вранья не дождешься.