– А как же кадрили? – весело спросила она. – Например, под названием «Кое-кто попал впросак»! Или «Птичка в клетке»? – и она запела:

К тому же,– продолжила она, поймав один из изумленных глаз в зеркале,– есть ли у тебя полгода?

– Есть ли у меня полгода? – хрипло переспросил с пересохшей глоткой Чаг.

Те маленькие крылышки принадлежали летучим мышам, бившимся в пещерах его чутья. «Гиацинт», – хлопали они так, что он уже не мог скрыться от мерзкого звука.

– Что это еще значит – «есть ли у меня полгода»? – рявкнул он, выпрыгивая из постели в шелковом переливе мандариновой пижамы. А потом испуганно выжал мысль обратно. ГИАЦИНТ!

– И что значит – «золотая рыбка в подарок»? – охнул он. – Я тебя раскусил, девчонка. Ты против меня. И всегда была против!

Я самый уважаемый человек на планете. Я кладезь знаний о материнской планете. Гении пишут обо мне книги. Я важный. Влиятельный. Любимый. Я изменил культурную жизнь несметных подростков Зефира. Дарил им моду, раззадоривал, научил джиттербагу…

Она оказалась под его подбородком, нажав ему на нос загнутым пальцем. Проворковала:

– Я знаю. Ты тот еще котяра.

– А ты мне что даришь? – ярился он. – Золотую рыбку!

– Но ты же любишь золотых рыбок!

– Только чтобы любоваться!

– Для того я их и приперла. А что же еще с ними делать?

– Есть! – рявкнул Чаг. – Как однажды я съем тебя!

Она захихикала.

– Ты и правда кот, – сказала она. – Я поняла с первого взгляда. Ученые взяли хромосомы твоих мамы с папой и замешали в них кошачьи гены, да? Ты вышел из лаборатории, старичок. Вышел мяукая, шипя и царапаясь. А потом приняли закон, потому что больше не хотели видеть котолюдов.

Ты кот, старичок. Поэтому всегда и приземляешься на лапы!

Старина Чаг уже вскочил на ноги и метался, кружился, шипел и бессильно тянул себя за стильные, навощенные, щетинистые усы.

– А ты капельку телепатка? – поинтересовался он.

– Капельку,– призналась она.– Как ты! Фликово, ведь ты всегда знаешь, что тебя ждут неприятности – как сейчас. Хочешь познакомиться с моим отцом?

– Видимо, лучше познакомиться.– И Чаг поплелся за ней с глупым видом через все тридцать залов своих заваленных подушками и устеленных мехом хором со всеми шепчущими журчащими фонтанами и сияющими золотыми птичьими клетками, где жил в мечте и мурчащем удовольствии, когда получалось забыть о нагоняющем дьявольском фронте волны света расколотой Земли! Теперь! Скоро! – свет вырвется из времени, как плач ручья, как сок листка!

Уже скоро Алиса стегала лошадь, запряженную в ее двуколку, по солнечным небесам Зефира. Каждый раз, как антиграв-копыта отталкивались от воздуха, двуколка рвалась вперед.

– Пошла! – кричала Алиса, вцепившись в поводья. – Но! – бросила она, и еще одно «но» для разворота налево, и, наконец: «Стой!» Моторы затихли.

У отца Алисы росли рога.

– Это ненастоящие, – застенчиво признался тощий мужчина, снимая головной убор и вешая на воздушный крючок, где тот судорожно заболтался. – Настоящие срезал, когда нас послали с Флоры исследовать культурную жизнь Зефира.

– Флора была нигде,– услужливо продолжила Алиса, стоя рядом с Чагом и поглаживая его по руке.– Нам нечего было делать. Нечего. И мы фликово добрались сюда, чтобы привезти с собой обратно танцы, моды и развлечения. И знаешь что, старичок? Мы нашли тебя! Как же нам повезло!

Под благожелательным, приятным и чрезвычайно пугающим взглядом этих двоих по Чагу сбегал пот. Он попытался отодвинуться от Алисы и ее поглаживающей руки.

– Ну же, – сказала она, и уголки ее миленьких розовых губок сползли вниз. Чаг устало сел, с гудящей головой. Вот теперь он чувствовал – то ужасное, что было неладно с этой планетой.

– Флора, – пробормотал он.

– Да, – сказал отец, по-прежнему застенчиво. – Флора, жена Зефира, но, так сказать, во временном разводе. Мы прятали свою планету от зефирцев, сделали, так сказать, невидимой, чтобы они нас не уничтожили.

– Зефирцы? Уничтожили? – Чаг вскинул голову.

– О да. – Алиса радостно расположилась на колене Чага и почесывала у него пальчиками под ушком. – Зефирцы бы нас разорвали, если бы знали, что мы на их планете. Вот нам и пришлось спилить рога.

О да. У нас растут рога. Это наверняка из-за климата.

Чак покосился на красавицу, потом с содроганием взглянул в сторону.

– Зефирцы – благородные, добрые, высокие, учтивые и благочестивые. Никого они не тронут!

Алиса и ее отец тихо рассмеялись.

– Гиацинт, – произнес отец, снимая головной убор с воздуха, водворяя на голову и поворачиваясь к зеркалу, чтобы его поправить. – Ты же помнишь, что древнегреческий бог Зефир ревновал к Гиацинту и привел его к погибели. Зефирцы относятся к Земле как к Гиацинту.

Чагу было нехорошо. Он взглянул мимо Алисы в зеркало, где увидел ее внезапно чрезвычайно зловещего рогатого отца.

– Ты – он! – воскликнул Чаг в истерике, когда все его накипевшие страхи сошлись в одном образе. – Тот, кто меня сюда припер! – Он подскочил, словно от смертельной опасности, но подхватил Алису, чтобы она не упала, да так и остался стоять и дрожать.

– Да, – ответил отец, кивая и улыбаясь, как будто самому себе. – Уж прости меня за грубость, но тебя надо было застращать, чтобы ты сыграл свою роль убедительнее.

– КАКУЮ роль? – вскричал Чаг.

– А. – Отец поморщился. – Снова-здорово.

Алиса прижалась к мандариновой пижаме Чага, которую он так и не переодел. Мечтательно произнесла:

– Мы знали о тебе все, но это неважно. Ты – то, что мы искали, поэтому мы тебя испытывали. Здесь, на Зефире. Но теперь нам пора. На Флору. У тебя наверняка вырастут рога. Ты же понимаешь, Гиацинт?

– Не называй меня Гиацинтом! – Чаг оттолкнул ее, шипя от ярости. Волосы снова чуть не встали дыбом, будто шерсть, и снова он чувствовал, как за ногти тянут выпускные мышцы. Он присел, изогнул спину и махнул лапой в сторону улыбающейся миленькой розовой девушки.

– Меня зефирцы не убьют! – заявил он. – Меня зефирцы обожают!

– Их обожание – барьер для того, чтобы ты не узнал об их ненависти. Ты слишком поспешил выпить «Голубой гиацинт», – сказал отец, уже не такой уж застенчивый.

Он провел пальцем по воздуху, и зеркало, в которое он вроде бы смотрелся, превратилось в телеэкран.

– Вести уже разошлись по всей планете, – сказал он. – «Гиацинт, – кричат они, – Гиацинт!»

Чаг не верил ни глазам, ни ушам. Он видел свой дворец, лениво парящий на золотых орлиных крыльях. Его окружили крылатые аппараты, полные обожающих зефирцев.

Вот только прилетели они явно не для обожания.

– Гиацинт! – кричали они. Оружие в их руках извергало снаряды и лазерные лучи в парящий дворец. – Гиацинт! – доносился устрашающий вопль. Дворец Чага падал.

В его глазах стояли слезы. Алиса с сочувствием пригладила его по затылку.

– Нас они ненавидят давно,– сказала она,– но Землю – еще дольше! Они вышли в космос, старичок. Пока ты развлекал нас, обожающих подростков, и наводил на планете полный дзынь, они похищали с твоего корабля секрет сверхсветовой скорости. Они наконец увидели, как взорвалась Земля – всего лишь в полугоде отсюда. Они знают, что ты морочил им голову. Они знают, что Земли можно больше не бояться.

Мы возвращаемся на Флору, старичок. Несметным подросткам Флоры нужны мода, танцы, песни и пара-другая тинтинабул. Там все тебя полюбят. Сможешь делать, что захочешь. Гуляй по ночам, сам по себе, как кот, так сказать. Ипс.

– Ипс, – слабо откликнулся Чаг. Он сдулся, наблюдая за разрушением своего августейшего воздушного дворца. Потом он уже не мог наблюдать. Участь, о которой он так долго старался не задумываться, наконец настигла его. Его мурчащий моторчик затих, Земли нет, и что остается? Как ни странно, много и еще больше. Не успел он пасть на дно, как уже опять взлетал. Его манило новое будущее, не отягощенное волнениями и страхами.