А Юра все не приезжал. Время растягивалось, каждая минута была наполнена тиканьем часов и тяжелым, горячим дыханием сына. Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте, то прикладывая ко лбу Свята прохладную влажную салфетку, то безуспешно пытаясь убаюкать его на руках, помня о запрете поднимать его, но уже не в силах выносить его страдания.

Пока Свят, наконец, впал в беспокойный сон, а я, изможденная, собирала его вещички для стирки в отдельный пакет, дверь без стука тихо открылась.

Вошла горничная. Та самая, с высоким хвостом и лицом, высеченным из льда. Но сегодня лед был надтреснутый. На ее идеально выхоленной, смуглой щеке цвел синяк.

Гематома, лилово-синяя, от края скулы почти до подбородка. Это был след удара, нанесенного с такой силой, что у меня похолодело внутри. Его мать.

Она молча, не глядя на меня, принялась за уборку. Протирала пыль, которой, казалось, здесь не могло быть в принципе, поправляла уже идеально лежащие вещи. Воздух наполнился запахом химического средства и ее немой, концентрированной ненавистью.

Я сидела на краю кровати, сжимая в руках крошечный комбинезончик, и чувствовала каждый ее взгляд, брошенный украдкой то на меня, то на спящего Свята.

С ней наедине я не решалась оставлять сына. Даже спящего. Инстинкт кричал об опасности.

Через полчаса, закончив, она замерла у двери с ведром и тряпкой в руках. Казалось, она что-то обдумывает, борясь сама с собой. И вдруг, не поворачивая головы, тихо, но отчетливо произнесла:

— Ты ведь не любишь его.

Голос был глухим, без интонаций, но слова прозвучали как выстрел. Я подскочила на месте, уставившись на ее спину.

— Кого? — спросила я, хотя прекрасно поняла.

Она медленно обернулась. Ее темные глаза пылали каким-то лихорадочным, болезненным огнем. В руке она сжимала тряпку так, что костяшки побелели.

— Господина Бранда. Ты ненавидишь его.

Утверждение, а не вопрос. Я попыталась собраться, сделать лицо непроницаемым.

— Нет. Не ненавижу.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически плохо.

— Но и не любишь.

Это было сказано уже почти шепотом, но шипяще, ядовито.

— Послушай, тебя не касаются наши отношения… — начала я, пытаясь звучать твердо, но голос предательски дрогнул.

— Если бы тебя не было с твоим щенком, мы были бы счастливы! — она вдруг выкрикнула, сделав шаг вперед. Ее глаза расширились, в них читалась настоящая, неконтролируемая истерика. Она была опасна для меня и ребенка.

Я пододвинулась инстинктивно прикрывая Свята собой.

— Мешаешь! — продолжала она, уже почти не владея собой. — Почему ты не уйдешь просто? Не исчезнешь?!

Она была не в себе. И в этой ее потере контроля я, к своему ужасу, увидела шанс. Окно. Возможность. Сердце заколотилось уже по другой причине. От внезапной, безумной надежды.

— Я не могу уйти, — быстро, тихо сказала я, следя за ее реакцией. — Телефон… потерялся. А мне нужно вызвать такси.

Она замерла, словно очнувшись. Ее взгляд стал более осознанным, оценивающим. Она моргнула, медленно.

— Я… я могу вызвать. Такси. — Она произнесла это с осторожностью, будто сама не веря в свои слова. — Ты тогда уйдешь?

Я не верила в услышанное. Это могла быть ловушка. Но сидеть здесь и ждать, пока его клыки вырастут, пока его бабка или эта обезумевшая девушка что-нибудь с нами сделают…

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как по всему телу пробегает нервная дрожь. — Тогда я уеду.

В этот момент дверь, которая была приоткрыта, распахнулась полностью. На пороге стоял Юра. В руках он держал термосумку-холодильник. Его взгляд, обычно спокойный, скользнул с моего лица на лицо горничной, задержался на ее синяке, затем вернулся ко мне. В его глазах я прочитала мгновенную оценку ситуации, понимание и… предостережение.

Горничная, увидев его, резко выпрямилась. Вся ее истерика схлынула, сменившись привычной маской холодной почтительности. Она подхватила ведро.

— Я вечером зайду, — сказала она, уже не глядя на меня, голос снова стал ровным и безжизненным. — Принесу вам чистые вещи.

Девушка выскользнула в коридор, оставив меня наедине с Юрой и со спящим, горящим сыном.

Воздух, только что наэлектризованный безумной надеждой на спасение, снова сгустился, но теперь в нем висела тяжелая, невысказанная угроза. Юра молча поставил сумку на стол у окна.

12. Ошибка

Следующие несколько часов, пока малыш спал, я не могла найти себе места. Юра уехал в аптеку за гелем и жаропонижающим. Я очень надеялась, что он не забудет купить грызунок для Свята.

Я решила не забирать коляску. Только сумку, которая шла в комплекте. Я в неё вещички сына сложила и документы. Мои так и остались в сумке, которую я в родильный дом брала с собой. Чёрт с ними. Чёрт с Брандом.

Пока собирала вещи, поняла окончательно, что больше тут не могу находиться. Не с Брандом, Мори и его матерью, и сумасшедшей прислугой. Теперь не удивительно, что он такой двинутый на голову падонок. Собрала сумку и засунула её под кровать.

Когда Юра, молчаливый и хмурый, принёс пакет из аптеки, я облегченно выдохнула.

Внутри лежал тюбик геля для дёсен и детский сироп от температуры. Я хотела поблагодарить, спросить о телефоне, но он лишь резко покачал головой, бросив быстрый взгляд на дверь, и вышел.

С Юрой никогда просто не было. Он лучший друг Бранда, но по характеру они абсолютно разные. Юра всегда такой спокойный и взвешенный, мало подходил Мори как друг. Он скорее как нянька был, и если бы порой не его вмешательство, то моя жизнь в момент наших отношений с Брандом окончательно превратилась бы в ад.

Я покормила Свята, намазала ему воспалённые дёсны гелем. Он плакал уже тише, засыпал на короткие промежутки, просыпался с новым хриплым всхлипом. Каждая его слеза прожигала меня изнутри. Я сидела рядом, гладила его по спинке и шептала бессвязные слова утешения. Больше для себя, чем для него.

Когда за окном окончательно стемнело, а в особняке воцарилась мёртвая, зловещая тишина, я начала ждать. Каждый скрип половицы за дверью заставлял сердце бешено колотиться. Я не раздевалась, не ложилась.

Сидела на краю кровати в полной темноте, кроме тусклого ночника, прислушиваясь к дыханию сына и к звукам дома. Мне было и страшно доверить, и страшно быть тут. Я хотела спокойствия для себя и ребёнка. Мне не нужна еда из ресторана. Не нужна чёртова комната. Мне спокойствие нужно.

Она пришла глубокой ночью. Дверь открылась беззвучно, и в проёме возникла её тень в простом тёмном платье. Лицо бледное, синяк на щеке казался чёрной дырой. В руках она сжимала тёмное покрывало.

— Идём, — прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни ненависти, только лихорадочная, торопливая решимость. — Быстро. Пока все спят.

Я, не раздумывая, подхватила сонного, но беспокойного Свята, завернула его в одеяльце поверх тёплого комбинезона, схватила сумку. На миг казалось, что не подниму. Но выхода не было. Ей я не отдам ребёнка.

Ноги стали ватными, сердце застучало где-то в горле. Она кивнула и быстро засеменила вперёд по коридору. Мы спустились по задней лестнице, которой я раньше не видела, — узкой, крутой, пропахшей пылью и старой древесиной. Она вела не в главный холл, а куда-то в боковую пристройку, возможно, к бывшим служебным помещениям.

Мы выскользнули через тяжёлую, скрипучую дверь во внутренний дворик. Ночной воздух ударил в лицо ледяным, хрустальным холодом. Снег хрустел под ногами. Я прижала Свята к груди, стараясь закрыть его от ветра. Он хныкнул, но не проснулся.