Старуха резко развернулась в мою сторону. И случилось невообразимое: не сделав ни шага, она мгновенно, каким-то противоестественным «прыжком», преодолела пространство палаты и приблизилась к моей кровати. Только что она была далеко — у самого входа, и вот уже склоняется надо мной, заслонив собой весь обзор. От неё пахнуло леденящим душу холодом и едва заметным «ароматом» разложения.

— Кто это у нас тут такой смелый? — прошипела она, склонив голову набок.

Шея старухи хрустнула с сухим щелкающим звуком, а два уголька её светящихся глаз впились в мои глаза, вытягивая из самой глубины души всё тепло, всю волю. — Почему не спишь, как остальные? — неожиданно сварливо накинулась она на меня.

— Так не хочется, бабуль, — честно ответил я, уже полностью взяв себя в руки.

— Эк, какой устойчивый попался! — удивлённо качнула головой старая. — Так-то раньше на всех смертных моя ворожба действовала безотказно.

Ворожба, значит? Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд! Значит, передо мной точно не олицетворение Смерти… Тогда кто? Злобная ведьма, как в страшных детских сказках?

— Так, наверное, выспался на сотню лет вперед, — иронично усмехнулся я. — Чего еще мне, убогому калеке, без рук и без ног делать?

— И откель ты только такой взялси, милок? — не успокаивалась бабка, наклонившись еще ближе.

Её рука, больше похожая на скрюченную куриную лапу, медленно поползла к моему лицу. Мне неожиданно захотелось крикнуть, что я передумал, но не смог пошевелить ни единым мускулом. Я мог только смотреть в эти сверкающие угольки глаз, не смея оторвать от них своего взгляда.

Её костлявые пальцы коснулись моего лба, и в голове всё перекосилось: мысли спутались, поплыли, как в дурном бреду. Я на мгновение потерялся, позабыв даже где я, кто я и как меня зовут. Однако длилось такое состояние недолго — где-то в самой глубине сознания, под нарастающим ватным оцепенением затравленно зашевелилось обжигающее чувство протеста.

А затем оно выплеснулось яростной волной, сметающей всё на своём пути. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Старуха дёрнулась назад, будто её ошпарили кипятком. Сверкающие угольки её глаз сузились от ярости и… недоверия.

— Двоедушец? — Её шипение стало пронзительным, визгливым, лишённым всей прежней уверенности. — Да еще и отмеченный печатью Двуликого? — Старуха явно пребывала в полном раздрае чувств после моей неожиданной выходки. — Давненько такого не встречала… — задумчиво произнесла она, продолжая с изумлением пялиться на меня, словно на какую-то неведому зверушку, но уже с безопасного расстояния.

— Что еще за Двуликий? — А вот меня, наоборот, очень заинтересовали её неожиданные признания. Возможно, что с её помощью я смогу разобраться, что же, в конце концов, произошло со мной и Серёгой, в теле которого я оказался.

— А ты и этого не знаешь? — Старуха презрительно фыркнула, и огоньки в её глазах погасли. — Раньше такую «метку» получали только его жрецы, а не пришлые…

— Да кто он вообще такой, это Двуликий?

— Эх, дурилка! Двуликий — Повелитель Времени, Хозяин Врат и Хранитель Порогов! Считала, старая, что он давно канул в Лету, как и прочие забытые боги. Ан нет, видно, ошиблась. Но его печать на тебе. Нешто вернулси?

А вот это тоже похоже на правду. Ведь я, как-никак, а назад во времени «провалился». И если этот Двуликий им вертит, как хочет, то с него надо требовать ответа. Вот только где он, а где я?

— А мне почём знать, старая? — Пожал я плечами. — Сама видишь… Кому я такой сдался? — И я демонстративно шевельнул своими культями. — И твоему Двуликому до меня никакого дела нет!

— Ой, ни скажи, пришлый! Ой, ни скажи! — хохотнула бабка, а её жуткий образ уродливой карги неожиданным образом «трансформировался» в благообразную старушку — «божий одуванчик». Даже горб у неё исчез, а лохмотья превратились в добротное деревенское платье с вышивкой. — Двуликий никогда ничего не делает просто так. Он еще тот выдумщик. — И она лукаво прищурилась. — Даже могучие боги, бывало, плакали от его весёлых затей кровавыми слезами.

— Вот оно, даже, как… Ну, куда уж мне-то тягаться — я ж не могучий бог… В общем, так, старая, забирай мою жизнь — и дело с концом! Измучился я… Чего делать-то надо? Чтобы побыстрее сдохнуть?

— Э-э-э, нет! — Старуха погрозила мне пальцем. — Даже не надейся с такой-то отметиной. Я, хоть и стара вельми, и в силе немалой, но с Вершителями бодаться не буду — самой может боком выйти. Так что, звиняй, милок… — Она виновато развела руками.

— Ага, понятно, бананьев нема, — печально добил я её слова концовкой известного бородатого анекдота[1].

— Чегось? — не поняла моей аллюзии старуха.

— Да ладно, бабка, не бери в голову! — устало произнёс я. — Придётся мне, похоже, и дальше мучиться… А ты, вообще, кто? Я тебя ведь поначалу за саму Смерть принял, но теперь вижу, что это не так.

— Поначалу-то, как и ты — простой смертной была, — «мило» улыбнулась старушенция, свернув острыми зубами, которым позавидовали бы и пираньи. — Опосля смерти, очень нехорошей смерти, Навкою восстала. Ну, а как в силу лет сто назад вошла — так Изморою и по сей день скитаюсь. Еще лет через двести, глядишь, и до Лиха дорасту.

— Измора… — Наморщил я лоб, пытаясь хоть что-то вспомнить на этот счет. — Про навок-мавок еще в сказках слышал, а вот про Измору — нет. Людей, значит, моришь, бабуль? — Попытался сделать я хоть какой-то вывод, следующий из названия потусторонней твари.

— Не без этого, — согласно кивнула бабка. — Судьба у нежити такая — жить за чужой счёт. Иначе, сам понимаешь — развеюсь, аки туман по утру. А они всё равно бы умерли в жутких муках через пару дней, — заметив мой недобрый взгляд, пробежавшийся по заснувшим навечно раненным бойцам, произнесла она миролюбиво, — а так, хотя бы, не страдали.

Я лишь мрачно хмыкнул:

— А ты их спросила: хотят ли они такого милосердия? А вдруг выжили бы?

— Не выжили бы, — мотнула головой старуха, — уж это я чую! Природа моя такая, касатик.

«Ну да, — пронеслась в голове дикая мысль, — удобная философия для прожорливой злобной твари, хотя я раньше и не подозревал, что такое вообще возможно. Слишком уж „очеловечено“ она себя ведет».

— Ладно, с твоей благотворительностью всё понятно, старая, — желчно проворчал я. — А что насчёт меня? Если не можешь прикончить, так может, подскажешь, что со всей этой хернёй делать? Я ведь даже и удавиться сам не могу.

Старуха присела на краешек моей кровати, сложила руки на коленях и уставилась на меня со всей возможной серьезностью.

— А путь у тебя один, милок. К его Вратам…

— Каким ещё вратам?

— Это места Силы, касатик — вот и ищи их.

— Твою дивизию! — выругался я. — Думаешь, понятнее стало? Где мне их искать-то?

— Там, где стены миров тонки, где прошлое с будущим рука об руку ходят, где тропа междумирья Вершителями протоптана, — тягучим речитативом затянула Измора. — Капища древних богов, курганы былых повелителей, перекрёстки семи дорог…

— И как я туда, по-твоему, доберусь? — рявкнул я во весь голос, чудовищно разозлившись. — Без ног и без рук? А?

Она помолчала, а потом лицо её озарила хитрая ухмылка.

— Не могу я твою жизнь отнять, — произнесла она, прищурившись, — а вот наделить тебя кое-чем — могу. Это может понравиться Двуликому — так будет куда интереснее… А если он вернулся — этот мир ждут настоящие потрясения. И заручиться поддержкой одного из Вершителей, мне совсем не помешает.

Я насторожился. Когда тебе что-то предлагают именно с таким выражением лица — сто раз отмерь, прежде, чем соглашаться. Но мне терять было абсолютно нечего, поэтому я даже не подумал отказываться.

— И чего ты мне такого можешь предложить? Неужели, руки-ноги вырастить сумеешь?

— Нет, — мотнула головой Измора, — ты их сам «вырастишь»!

Вот тут-то я и обалдел:

— Как?

— Ты ведь уже умирал, пришлый? Не так ли? Я чувствую на одной из твоих душ ожог, оставленный Навью. Пусть слабый, едва различимый, но он есть. Ты в чем-то такой же как я, двоедушец… Поэтому я могу передать тебе часть своего дара…