Наркотический шаманизм The beatles был связан с романтическими излишествами. В разгар духовного затемнения, вызванного холодной войной, они искали «окончательное решение», которое обеспечило бы видение всех видений. Их привязанность к психоделикам отражала как желание сбежать из мира, который они находили невыносимым, так и желание прикоснуться к скрытым сферам психики. Наркотики сыграли важную роль в катализе их восстания против подавляющего конформизма американской культуры. У The beatles не было ничего, кроме презрения к ограничениям общества, анально зацикленного на успехе, чистоте и материальном обладании. Независимо от того, что мейнстрим пытался скрыть, очернить или иным образом вычеркнуть из опыта, the beats выставляли напоказ. Жажда новых ощущений привела их к поиску трансцендентности с помощью джаза, марихуаны, буддийской медитации и бешеного темпа модного образа жизни.

Именно The beatles наиболее яростно выступали против призрачной сдержанности 1950-х годов. Они понимали, что проблема в значительной степени носит социальный характер, но она была настолько экстремальной, что единственным разумным ответом было стать антисоциальным, объединиться в небольшие группы или клику единомышленников и искать радикальные варианты, выходящие за рамки культурной нормы. Битники были пропагандистами другого типа сознания. Они поощряли американскую молодежь делать первые робкие шаги к психологической свободе от условностей, которые открывали дверь для всевозможных химических экспериментов. The beatles унаследовали любознательность, не по годам развитый «набор» для приближения к опыту употребления наркотиков. Как культурные эмигранты, они связывали психоделики с небольшим всплеском нонконформизма, который в течение следующего десятилетия перерос в массовое восстание.

Терапевтические исследования 1950-х годов открыли новые области исследований для растущего числа молодых психиатров. Особенно многообещающим направлением исследований было использование ЛСД в качестве инструмента для исследования творческих свойств разума. Доктор Оскар Джени-гер (первый человек в США, который провел клиническое исследование ДМТ, или диметилтриптамина, чрезвычайно мощного психоделика короткого действия) отметил, что многие из его пациентов сообщали о ярком эстетическом восприятии, часто приводящем к большему пониманию искусства. Один из его испытуемых утверждал, что один прием кислоты равен «четырем годам учебы в художественной школе», и призывал Дженигера давать препарат другим художникам. Это привело к эксперименту, в котором сто художников рисовали картины до, во время и после ЛСД-опыта. Все, кто участвовал, считали свои ПОСТЛСД-творения лично более значимыми. Впечатленный этими результатами, Джениджер начал давать психоделик различным писателям, актерам, музыкантам и режиссерам, включая таких известных людей, как Анаис Нин, Андре Превен, Джек Николсон, Джеймс Коберн, Иван Торс и великого стендап-комика Лорда Бакли.

Хотя во время кислотного кайфа было создано несколько интересных и в высшей степени оригинальных произведений искусства, творческий эффект ЛСД нельзя измерить исключительно с точки зрения непосредственного художественного результата. Еще более важным является расширение кругозора, острое осознание более широких возможностей, которое сохраняется еще долгое время после того, как действие препарата закончилось. Испытуемые Дженигер часто отмечали связь между состоянием, вызванным приемом наркотиков, и «тем, что они чувствовали, могло быть существенной матрицей, из которой проистекает процесс воображения». Писатель Уильям Берроуз, который самостоятельно экспериментировал с галлюциногенами, согласился с этой оценкой: «Под воздействием мескалина у меня был опыт первого просмотра картины, и позже я обнаружил, что могу видеть картину без употребления наркотика. То же самое понимание музыки или воздействие мощного наркотика, расширяющего сознание, часто приводит к постоянному расширению диапазона переживаний. Мескалин переносит человека в неизведанные области психики, и он часто может найти дорогу обратно без химического руководства».

Предположение о том, что ЛСД может усиливать креативность, было решительно оспорено некоторыми исследованиями, целью которых было измерить нарушение нормального психического функционирования во время наркотического состояния. Расхождение между этими исследованиями и личными показаниями самих артистов подчеркнуло недостатки научного метода работы, который основывался в первую очередь на тестах производительности, способностей и тому подобном. В конце концов, такие тесты дали массу туманных и противоречивых данных, которые проливали мало света на психологическое действие психоделических средств. Доктор Осмонд говорил от имени растущего числа исследователей, когда писал: «Наша озабоченность поведением, поскольку оно поддается измерению, привела нас к предположению, что то, что можно измерить, должно быть ценным, и наоборот… Акцент на измеримом и редуктивном привел к ограничению интереса психиатров к аспектам опыта, которые вписываются в эту концепцию». Согласно Осмонду, наиболее важные черты ЛСД-опыта — ошеломляющая красота, благоговейный трепет и удивление, экзистенциальный вызов, творческие и терапевтические озарения — неизбежно ускользнули бы от ученого, который рассматривал бы их просто как «эпифеномены» объ-ективных» событий».

Так называемый объективистский подход по своей сути был ошибочным не только потому, что он стремился количественно оценить творческий опыт, но и потому, что он игнорировал вклад наблюдателя, который всегда влиял на результаты эксперимента с ЛСД. Высокий уровень кислотности был состоянием повышенной внушаемости и острой чувствительности к сигналам окружающей среды. Следовательно, на реакцию испытуемого в значительной степени влияли ожидания человека, вводящего наркотик. Если ученый рассматривал ЛСД-опыт как по сути «психотический», он невольно способствовал такому типу реакции, как посредством неявного внушения, так и потому, что он не был готов помочь субъекту в интерпретации измененного состояния сознания. В этих обстоятельствах параноидальная реакция с серьезными долгосрочными последствиями не была редкостью. Такие результаты, в свою очередь, привели к чрезмерной генерализации, вплоть до того, что препарат был определен как средство, вызывающее стресс.

Идея о том, что ЛСД можно использовать для лечения психологических проблем, казалась некоторым ученым совершенно абсурдной в свете давнего отождествления препарата с симуляцией психического заболевания. Те, кто действовал в рамках психотомиметики, не осознавали, что экстрафармакологиче-ские переменные — неадекватная подготовка, негативные ожидания, плохо организованные сеансы — были ответственны за побочные эффекты, ошибочно приписываемые специфическому действию препарата. (Согласно сценарию модельного психоза, на самом деле управлять было нечем; просто вводили им дозы и наблюдали реакцию.) Они были потрясены, узнав, что некоторые психотерапевты на самом деле принимали ЛСД со своими пациентами. Это было строгое табу для бихевиори-ста, который отказывался экспериментировать на себе на том основании, что это подорвало бы его способность оставаться полностью объективным.

Пропасть между двумя научными школами возникла не из-за нарушения связи или незнания препарата. Различные методологии коренились в противоречивых идеологических рамках. Бихевиоризм все еще опирался на материалистическое мировоззрение, формализованное Ньютоном, — «психоделические» доказательства соответствовали революционным выводам теории относительности и квантовой механики. Вера в научную объективность была поколеблена в 1927 году, когда физик Вернер Гейзенберг провозгласил «принцип неопределенности», согласно которому в субатомной физике наблюдатель неизбежно влияет на движение наблюдаемых частиц. Исследования с использованием ЛСД и многие другие виды исследований показали, что своего рода принцип неопределенности действует и в психологии, поскольку результаты были обусловлены предвзятыми представлениями исследователя. «Чистый» наблюдатель был иллюзией, и те, кто думал, что они могут провести эксперимент, не «загрязняя» результаты, обманывали самих себя.