Этого имени он не помнил.

Марфа Егоровна это заметила и поджала губы.

— Не морщись. Она не из великих. Из канцелярских. Дочь покойного архивариуса окружной герольдии. Отец умер осенью, бумаги после него хотели списать, а она полезла разбирать то, что никому не выгодно помнить. Каким-то образом добралась до нас. Я сперва хотела выставить. Потом увидела, что она по ночам чинит описи, которые другие резали ножом. Оставила.

— А Клим?

— Жив, старый упрямец. Хотя после зимней горячки я думала — всё, не поднимется. Но ему, видимо, ещё не надоело ругаться с миром.

Алексей кивнул.

Имя Клима он помнил слишком хорошо. Клим Савчук, бывший боевой вассал дома Пепельных, инструктор внутренней дружины, человек, который однажды научил его выбивать нож из руки быстрее, чем успеваешь испугаться, а позже — смотреть на страх как на бытовое неудобство, не более. Шесть лет назад именно Клим, кажется, и вытащил его из огня. Или почти вытащил. Та ночь осталась в памяти кусками: дым, раскалённые балки, чьё-то плечо, залитое кровью, холодный снег на лице.

— Где он? — спросил Алексей.

— В оружейной. Чинит то, чему давно место на свалке. Сказал, пока у дома есть хотя бы один карабин, он не сдан.

Марфа Егоровна щёлкнула пальцами.

— А теперь сюртук. И не заставляй меня повторять.

Он подчинился. Пальцы правой руки ещё слушались, левая двигалась хуже. Когда ткань стянули с плеч, рубашка у локтя уже темнела от запёкшейся крови.

Марфа Егоровна взглянула и выругалась так спокойно, будто перечисляла продукты на кухню.

— Чем тебя?

— Алхимическим.

— Чудесно. Как всегда, даже умирать тебе нужно с выдумкой. На стул.

Она повела его не в гостиную, а в бывший кабинет врача на первом этаже, который за последние годы, судя по всему, превратился в домашнюю перевязочную. Узкая кушетка, шкаф с остатками склянок, таз с водой, спирт, бинты, банки с травами, печь, дававшая больше дыма, чем тепла. На подоконнике стояла керосиновая лампа. Свет у неё был жёлтый, жёсткий, беспощадный.

Марфа Егоровна разрезала рукав ножницами.

— Ну? — спросил Алексей, когда она наклонилась ближе.

— Ну — плохо, — ответила она. — Но не смертельно. Иначе бы ты уже начал бредить родовыми добродетелями и просить священника.

— Меня сегодня уже пытались убедить, что я опасен для общества. Не хотелось бы добавлять им аргументы.

— Общество переживёт.

Она промыла рану. Боль вошла в тело такой ясной белой линией, что Алексей невольно вцепился пальцами в край кушетки.

— Терпи.

— Я и терплю.

— Ты скрипишь зубами так, будто сейчас сломаешь мебель.

— Мебель переживёт.

Марфа Егоровна бросила на него быстрый взгляд. На секунду в её лице мелькнуло нечто, похожее на облегчение. Наверное, она услышала в нём нечто прежнее. Или просто убедилась, что он ещё не превратился в бледную тень, которую можно уложить в постель и списать на слабость.

— Что было в часовне? — спросила она, перевязывая рану туго, до жгучей пульсации.

— Покушение.

— Это и без тебя ясно. Я про остальное.

Алексей помолчал.

Сказать вслух значило признать окончательно. Не в крови. В словах. А слова иногда делают вещи реальнее, чем боль.

— У меня пробудился дар, — сказал он.

Марфа Егоровна не вздрогнула. Только бинт затянула чуть сильнее.

— Какой?

— Пепельный.

Теперь она всё-таки подняла глаза. Медленно.

— Не шути со мной, мальчик.

— Я сейчас не в том состоянии, чтобы шутить.

— Пепельный дар у линии Пепельных считался угасшим ещё при твоём деде.

— Значит, плохо считали.

Тишина в комнате стала плотной. За окном скрипнуло дерево. Где-то далеко в доме хлопнула дверь.

Марфа Егоровна закончила перевязку, вытерла руки о грубое полотенце и только после этого сказала:

— Никому, кроме тех, кто уже видел, этого не повторяй.

— И тебе не повторять?

— Мне можно. Я старше дома и злее налоговой палаты. Остальным — пока нет.

— Ты не удивилась.

— Я слишком давно живу среди мёртвых гербов, чтобы удивляться неправильным воскрешениям.

Она повернулась к шкафу и достала тёмный пузырёк.

— Пей.

— Что это?

— Либо лекарство, либо яд. Хочешь проверить на мне сначала?

Алексей взял пузырёк и выпил. Настой оказался горьким, с железистым привкусом и запахом полыни.

— Где Клим? — спросил он снова.

— Уже знает, что ты здесь.

— Откуда?

В ответ раздались шаги — тяжёлые, неровные, с характерным металлическим отзвуком. В коридоре кто-то кашлянул так, будто пытался выплюнуть не мокроту, а само презрение к жизни. Дверь распахнулась без стука.

Клим Савчук постарел плохо и достойно.

Широкий, седой, с перебитым носом, с серыми усами, обвисшими по углам, и правой ногой, которая после старого ранения чуть тянулась за корпусом. На нём была старая тёмная рубаха, поверх — жилет с кобурами, хотя в одной из них давно пустовало. Левую щёку пересекал поблёкший шрам. Глаза оставались прежними — маленькими, колючими, опасно ясными.

Он остановился в дверях, посмотрел на Алексея и сказал:

— Живой.

Сегодня это прозвучало уже второй раз.

— Пока да, — ответил Алексей.

— Жаль. Я по дороге сюда уже успел распланировать, кого именно придётся убивать за твою смерть.

— Планы можно слегка скорректировать. Убивать всё равно, возможно, придётся.

Клим шагнул ближе, взял его за подбородок грубо, как когда-то в юности, повернул голову вправо, влево, осмотрел глаза, затем отпустил.

— Держишься.

— Пока да.

— Третий раз не повторяй. Нервирует.

Марфа Егоровна фыркнула. Клим перевёл взгляд на перевязку.

— Яд?

— Да.

— Кто?

— Профессионалы. Двое ближних, один на поддержке. Домовые люди, вероятнее всего.

— Чьи?

Алексей встретил его взгляд.

— Воронцовы.

В комнате стало тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать.

Клим медленно выдохнул через нос.

— Сильно.

— Слишком сильно, чтобы говорить об этом громко, — отрезала Марфа Егоровна.

— Я и не собирался кричать, — буркнул Клим. — Я просто считаю, сколько у нас причин сдохнуть этой зимой.

— Нас всегда спасало именно то, что причин было много, — сказал Алексей, поднимаясь.

Марфа Егоровна тут же попыталась усадить его обратно, но он отстранил её руку.

— Не сейчас.

— Сейчас ты похож на человека, которого держит одно упрямство, — сказала она.

— Его пока хватает.

Клим коротко кивнул, принимая ответ.

— Тогда пошли. Раз уж вернулся, дом хотя бы увидишь глазами, а не памятью.

Они вышли в коридор. Лампы здесь горели через одну. Половицы местами подгнили. На стенах висели потемневшие зеркала, половина из которых была завешена тканью. Портреты предков исчезли почти все; остались лишь несколько мелких полотен, видимо, не стоивших хлопот перекупщикам. Вдоль восточного крыла тянулась трещина, аккуратно стянутая железными скобами.

— Правое крыло не отапливаем, — сказал Клим, идя рядом. — После январских морозов там полопались трубы. Башню закрыли ещё прошлой осенью. Крыша над библиотекой протекает. Малый зал законсервировали, иначе бы уже пошёл грибок. Конюшни пустые. Из слуг постоянных — только двое приходящих из деревни, и то днём. Ночевать боятся.

— Почему?

Клим скосил на него глаза.

— Потому что у дома дурная слава. Потому что слухи. Потому что два месяца назад в бывшей счётной нашли человека без памяти. Живого, но пустого. Потому что после твоего отъезда тут слишком многим хотелось порыться в костях рода, а кое-кто потом не досчитался пальцев. Выбирай версию по вкусу.

— Пальцев?

— В прямом смысле. Один мародёр полез в восточное крыло с ломом. Утром нашли на лестнице. Жив, но без двух пальцев. Утверждал, что дверь сама его прикусила. Я сперва решил — пьянь. Потом посмотрел на дверь. Она была закрыта изнутри.

Алексей ничего не сказал.

Дом вокруг дышал пустотой. Не полной — полная пустота была бы чище, проще, честнее. Здесь оставалось слишком много следов прежней жизни: кресло у окна, в котором когда-то читала мать; бронзовый крюк для лампы; столик с треснувшей мраморной крышкой; вытертая дорожка на лестнице; тёмный след на обоях, где раньше висела карта доменов рода. Всё это не исчезло. Всё это было лишено продолжения.