В этот момент Лиза, почти догнавшая их, собралась с духом и запыхавшимся голосом произнесла:

— Дмитрий Алексеевич… вы ведь будете на завтрашнем ужине? — выпалила она, и в глазах ее вспыхнула робкая надежда.

Поручик обернулся к ней с легким удивлением, словно позабыл о ее присутствии.

— Всенепременно, Лизавета Митрофановна, обязательно буду, — ответил он вежливо, но его взгляд тут же вернулся к Варваре. В его глазах снова вспыхнуло обожание, такое явственное и такое бесконечное, что Лиза, смутившись, опустила глаза. Вот бы на нее он посмотрел так. Хотя бы разочек!

***

Глубокой ночью, когда в усадьбе воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра да треском дров в печке, Варвара, накинув на ночную сорочку теплый халат из тяжелого бархата, который летом привез ей в подарок дядя, Антон Платонович, любивший всякие диковины, на цыпочках спустилась по лестнице.

Она приоткрыла дверь в комнату виконта. В камине догорали угли, отбрасывая тусклый свет на его бледное, но уже не такое изможденное лицо. Его темные глаза были открыты и тут же устремились к вошедшей Варваре.

— Ah, te voilà, mon ange, — прошептал он хриплым голосом, еще ослабленным болезнью, в котором, однако, слышалось искреннее тепло и радость от встречи с девушкой. (Ах, вот и ты, мой ангел).

— Я не разбудила вас, месье? — тихо спросила Варвара, подходя ближе.

— Je ne dors jamais quand je sais que tu peux venir, — улыбнулся он. (Я никогда не сплю, когда знаю, что ты можешь прийти).

Она осталась стоять в дверях, боясь подходить ближе.

— Доктор говорит, вам лучше, и завтра вам позволено встать.

— C'est grâce à tes visites, ma chère. (Это благодаря твоим визитам, моя дорогая).

— Глупости, — тихо рассмеялась Варвара и выскользнула за дверь.

Она заглядывала к виконту каждый вечер, пока тот метался в горячечном бреду, но никогда не оставалась дольше двух минут. Теперь же, когда он полностью пришел в себя, делать это становилось опасным и непозволительным. Варвара пообещала себе, что прекратит эти визиты.

Поднявшись наверх, она почти столкнулась в темном коридоре с худой фигурой кузины и испуганно вздрогнула.

— Лиза! Господи, напугала! Что ты бродишь по дому, как привидение? Иди спать.

Она не стала ждать ответа и прошла в свою комнату, даже не обернувшись. Для нее эта встреча была ничего не значащей случайностью.

Лиза же стояла неподвижно, как статуя, глядя вслед кузине. Вот уже которую ночь подряд она следила за ней и видела, как Варвара выскальзывает из комнаты раненого француза. Разве такое можно? Разве так пристало вести себя благородной девице? Разве можно так позорить Ивана Платоновича? Это, наконец, бесчестно по отношению к Дмитрию Алексеевичу.

Вздохнув, Лиза медленно, словно в трансе, направилась вдоль темного коридора.

Она вошла в Зеркальную галерею. Длинный зал тонул во мраке, и лишь крошечный огонек ее свечи выхватывал из тьмы зеркала. Ее шаги эхом отдавались в мертвой тишине. Зачем она сюда пришла, Лиза и сама не знала. Эту комнату она никогда не любила и даже боялась. Еще одна причуда Антона Платоновича, брата графа Бессчастного. Он зачем-то уговорил Ивана Платоновича сделать в доме эту диковинную комнату, а тот, на радостях, горя энтузиазмом брата, согласился.

Лиза прошла всю галерею и остановилась перед большим черным зеркалом в конце. Его поверхность, темная и бездонная, казалось, поглощала весь свет. Лиза подняла свечу так, чтобы ее собственное отражение проступило в зеркале, и увидела бледное, некрасивое, искаженное лицо, с глазами, полными невысказанной боли.

Она смотрела на себя долго-долго, а потом ее губы дрогнули, и она прошептала, обращаясь к своему отражению, к той несчастной девушке в стекле, которая была так же одинока, как и она сама:

— Лиза… Лиза… Никому-то ты не нужна… Никому…

Глава 11

Ольховка, наши дни

После утреннего происшествия в галерее Раде не хотелось снова приближаться к черному зеркалу, поэтому девушка решила, что большой беды не будет, если она займется документами, что были найдены в сундуке Скоробогатовым.

Она сходила к своей машине, взяла складной походный стул и, вернувшись в кабинет с черными стенами, устроилась посреди комнаты, поставив перед собой открытый сундук.

Надев тонкие латексные перчатки, Рада стала осторожно извлекать папки и альбомы. Они были разного размера и оформления и, очевидно, были составлены в разные времена. Кроме альбомов, в сундуке не было ни писем, ни дневников, ни каких-либо других документов, что вызвало у Рады легкое чувство разочарования. Ей бы хотелось не только увидеть наброски и эскизы, но и узнать побольше о людях, которые когда-то жили в усадьбе. А как еще это сделать, если не через личные письма или дневники?

Открыв увесистую папку с толстыми крышками, обтянутыми малиновым бархатом, Рада с удивлением увидела изящно выполненный, почти фотографический рисунок, в котором без труда узнала фасад Ольховки. В углу стоял год — «1803». Именно тогда вовсю шло строительство основного здания усадьбы. Видимо, граф Бессчастный приглашал художника, который и зарисовал новенький дом.

Рада принялась перелистывать страницы, на которых перед ней представали интерьеры Ольховки. Это были детализированные рисунки тушью и акварелью, выполненные профессионалом. Вот бальный зал с его ныне несуществующими хрустальными люстрами, вот гостиная с мебелью, вот уголок библиотеки. «Да по этим рисункам можно полностью восстановить первозданный вид имения, — подумала Рада. — И почему Скоробогатов не додумался заглянуть в альбомы? Тогда бы не было этих жутких оранжевых, черных и розовых красок, в которые выкрасили помещения первого этажа». Но дело было сделано, а Раде лишь оставалось лелеять надежду, что ей каким-то чудом удастся убедить нынешнего хозяина Ольховки исправить сотворенное в ней безобразие.

Она перелистывала страницу за страницей, как завороженная. Помимо интерьеров, там были эскизы парка — беседки, мостики, виды на реку, которые теперь изменились до неузнаваемости, ведь Ольша обмельчала. Эти рисунки уже были выполнены другой рукой, менее точной, с большим художественным вымыслом, но тоже весьма удачно.

А потом Рада наткнулась на портреты. Сначала это были легкие, почти шаржированные наброски людей: дворовые, гувернантки, конюхи. Потом они стали более проработанными. Вот женщина лет сорока пяти с усталым лицом и строгим взглядом. Рада увидела подпись: «Графиня Катерина Дмитриевна». Под портретом жизнерадостного мужчины в офицерском мундире значилось имя Ивана Платоновича Бессчастного.

— Это же тот самый, кто и построил Ольховку, — вспомнила Рада.

Почти все портреты были подписаны. Видимо, кто-то умелой рукой зарисовывал домочадцев, но вот имени художника нигде не было видно. В самом конце альбома был рисунок кошки, клубочком свернувшейся на подушке. И вот здесь-то Рада и заметила аккуратные буквы: «Лизавета Богатырева, 1805 год». Это имя девушка встретила впервые, и оно не могло не вызвать в ней любопытства.

«Богатырева? — удивилась Рада. — Кто она? Родственница Бесчастных?»

Раде стало интересно. Она отложила этот альбом и взяла следующий, поменьше, датированный на первой странице одна тысяча восемьсот двенадцатым годом. Имя «Лизавета Б.» встречалось здесь под каждым рисунком. Видимо, художница, повзрослев, решила оставлять подпись под своими работами. С каждой новой страницей, с каждой следующей работой рука художницы становилась все увереннее, линии — смелее, а светотень и перспектива — профессиональнее. Детские, робкие наброски сменились полноценными картинами. Вот акварельный портрет красивой девушки с живыми, смеющимися глазами и румянцем во всю щеку. На рисунке, помимо имени автора, стояло и другое: «Варвара». С другого портрета на Раду взглянул молодой офицер с залихватски закрученными усами — Дмитрий Остроумов. Еще один изображал другого офицера, и по цвету мундира Рада поняла, что он француз, а подпись подтвердила ее догадки — виконт де Клерман. Рада словно чувствовала отношение художницы к изображенному человеку: линии жесткие и неаккуратные, черты лица резкие, а глаза будто дьявольские.