— Может, ее убили за ворожбу? — предположила Маруся. — Церковь, святое место… а тут цыганка.
— Или она что-то украла! — высказал гипотезу Динамит. — Смотри, какие украшения дорогие! Может, это добыча, и ее убили сообщники?
— Или сам граф Бессчастный, которого она и ограбила, — вставил слово Артём.
— А может, она была любовницей графа? — фантазировал Веня. — Графиня их уличила. Ревность, скандал… Тайно убили и спрятали тело там, где никто не станет искать — под церковью!
— Или она просто знала слишком много, — задумчиво проговорил Иволгин.
Рада молча слушала этот водоворот версий, которые становились одна фантастичнее другой. Каждая имела право на жизнь. Но она все думала о зеркале. Зачем оно цыганке? Почему осколок был в ее руке? Почему она вот так сжимала его перед смертью?
Дождь так и не утих, и до конца дня работа была парализована. Рада вернулась в сторожку, согрелась чаем и легла спать под монотонный стук капель по крыше.
И ей приснился странный, яркий сон.
Она стояла на берегу Ольши. Но река была не такой, как сейчас — более полноводной и быстрой. Рада стояла у воды и смотрела, как поток уносит пожухлые осенние листья.
Вдруг на том берегу, из предрассветного тумана, показалась женщина. Высокая, статная, в цветастой юбке, с золотыми серьгами в ушах, точь-в-точь как на фотографиях. При каждом ее движении золотые монетки на поясе звенели и переливались, словно песнь соловья.
Цыганка подошла к самой воде и протянула к Раде руку. Глаза ее были темными и бездонными.
— Погадаю, красавица? — прошептала она, и ее голос был словно звон монет. — Всю правду расскажу…
Рада, завороженная голосом, сделала шаг вперед. Но вместо того чтобы взять ее руку, цыганка раскрыла ладонь. На ней лежал тот самый осколок обсидианового зеркала.
— Посмотри в него, — голос цыганки стал настойчивым и повелительным. — Правду узнаешь… Посмотри! Правду узнаешь! Правду узнаешь…
Глава 8
Ольховка, 1812 год
Первый снег выпал неожиданно, за одну ночь превратив унылый осенний пейзаж вокруг Ольховки в зимнюю сказку. Голые ветви старых лип гнулись под пушистой белой ношей, а парковые дорожки укутались в невесомо-нежное покрывало.
Варвара, облаченная в бархатную голубую шубку с соболиной опушкой, и в меховой шапочке, которая ей чрезвычайно была к лицу, вышла на крыльцо и ахнула от восторга.
— Лизонька, гляди! Точно в сказке! Всё белым-бело!
Лиза, кутаясь в свой поношенный, черный, как у вдовы, салоп с облезлым воротником, вышла из дома вслед за Варварой и зябко поежилась. Ей было холодно, и первый снег не вызывал ничего, кроме тоскливой мысли о долгой, затяжной зиме, которую предстояло провести в четырех стенах под неусыпным оком тетки.
— Радовались-радовались теплой осени, а так быстро нагрянула зима, — пробормотала она, не разделяя веселья кузины.
Варвара тем временем уже сбежала с крыльца и сгребла целую охапку снега, подбросила его ввысь и рассмеялась.
— Как красиво, Лизонька!
Та, осторожно держась, спускалась по скользким ступенькам, которые уже успел обмести их дворник Василий и которые от морозца быстро покрылись наледью. Варвара подскочила к Лизе и протянула руку.
— Давай я тебе помогу, растяпа ты моя.
Голос кузины звучал по-доброму, но Лиза при слове «растяпа» вся внутренне сжалась. То Катерина Дмитриевна ее попрекала за неуклюжесть, то Иван Платонович с укоризной качал головой, поражаясь ее нескладности да некрасивости, то вот Варя кидалась обидными словами, которым она и значения-то не придавала, но ей, Лизе, делалось неприятно.
— Пойдем, пройдемся до речки! — Варвара, не дожидаясь согласия, схватила кузину под руку и потащила за собой, оставляя на искрящемся снегу первые следы.
— Растает, — пробормотала Лиза, уткнувшись взглядом под ноги.
— Что ты шепчешь, Лизонька?
— Снег, говорю, растает, не ляжет.
— Ах как жаль, — вздохнула Варвара. — А я так люблю зиму. Как бы было хорошо, если бы снег не таял!
— За что же еелюбить, зиму эту, голубушка? — возразила Лиза. — В прошлом году вы три раза принимались болеть.
— То было в прошлом, а в этом я ни за что не заболею, вот увидишь, — радостно провозгласила Варвара.
Воздух был чист и прозрачен, но в нем чувствовалась влага, а значит, сбудутся слова Лизы, и снег вскорости растает.
Девушки шли по аллее, снег под их ногами поскрипывал, вторя безумолчной болтовне Варвары.
— Как ты думаешь, он выживет, Лизонька? — спросила она, понизив голос, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Доктор сказал, рана тяжелая, но не смертельная. Уже седьмой день он у нас, и все лихорадит… Бедный виконт. Он, наверное, так страдает.
— Лучше бы помер, Варечка, — тихо, но твердо вымолвила Лиза.
Варвара с осуждением покосилась на кузину.
— Как же так можно, Лиза? Желать человеку смерти?!
— Супостат он, милая. Враг.
Варвара остановилась как вкопанная и повернулась к Лизе.
— Глупости! Как же ты, такая богобоязненная, а такие слова говоришь? Смерть ему кличешь. А он ведь человек! Человек! — страстно воскликнула она. — Он так образован, Лизет! Говорит на нескольких языках! И видел Париж… Представляешь? Париж!
— Откуда тебе знать о его образованиях, Варечка?
Та пожала плечами и пошла дальше.
— Он же виконт, а виконты все ученые, — заявила она. — Арман де Клерман. Какое красивое у него имя. Все-таки эти французы столь занятны, ты не находишь?
— Не нахожу, — покачала головой Лиза.
— Но как же? — Варвара сильнее сжала руку кузины. — Ты только вслушайся, как звучит! Арман! Арман де Клерман! Не то что Дима… Митя… Это как-то провинциально.
Лиза с укоризной взглянула на Варвару. Как она может так говорить об имени поручика Остроумова? Дима… Дмитрий Алексеевич, он же… он же… Лиза тяжко вздохнула и задрожала под порывом ветра.
Они вышли на опушку парка, где возвышалась новенькая, еще пахнущая свежим деревом и краской часовенка. Работы подходили к концу, и золотой крест на главке уже сиял под холодным осенним солнцем. Лиза, проходя мимо, набожно перекрестилась, прошептав молитву. Варвара же лишь рассеянно скользнула по строению взглядом.
Вскоре они спустились в нижнюю часть парка, туда, где меж деревьями петляла небольшая речка, подернутая тонким, еще совсем хрупким, словно паутина, льдом.
И тут обе девушки замерли, увидев на другом берегу необычное оживление. Там, за густо росшими деревьями, сейчас, когда они лишились своего лиственного убранства, меж голыми стволами да ветками виднелась поляна, вся расцвеченная яркими пятнами кибиток и шатров. Ржали кони, слышался певучий говор множества голосов, откуда-то из-за кибиток доносился ленивый перебор гитары.
— Батюшки! — прошептала Варвара, и глаза ее загорелись любопытством. — Неужто сам Наполеон к нам пожаловал со своей гвардией?
— Мать честная. — Лиза стала как вкопанная и начала судорожно креститься, чем вызвала смех у Варвары.
— Неужто поверила, — хохотала она. — Откуда здесь взяться Бонапарту, Лизет? Какая ты, право, наивная.
— Уйдем, Варечка, уйдем отсюда! — испуганно просила Лиза, хватая ее за рукава. — Это цыгане! Дикий народ! Украдут еще!
Но Варвара не слушала. С того берега Ольши донесся перелив гитары, а следом — полный тоски и огня мужской голос. Песня была на непонятном языке, но в ней чувствовалась такая дикая, первобытная страсть, такая глубокая печаль и одновременно такая безудержная радость жизни, что у Варвары перехватило дыхание.
Она стояла, замерев, и вслушиваясь в незнакомые слова, а Лиза все тянула и тянула ее прочь, пытаясь увести подальше, пока цыгане не увидели их.
Вдруг из-за кибитки вышла высокая цыганка в яркой цветастой юбке, с крупными золотыми серьгами в ушах. Ее черные, как смоль, волосы были заплетены в две тяжелые косы. На лбу переливалось украшение из круглых монет, которые позванивали при каждом ее движении.