— Вот уроды.

— Не так, Петя. Достичь самой высокой вершины в мире, что для них означало совершить подвиг.

— А на обратном пути нельзя было ее забрать? — вдруг вскрикнул доктор.

— Судить этих людей легко здесь, в теплой комнате, тебе, который не был там, где почти нет воздуха, где нет места жизни. Там надо выбирать, кого спасать — себя или другого.

— Удобно!

— Что удобно, доктор?

— Что на высоте восемь тысяч метров можно быть свободным от совести!

— Там зона твоей ответственности, Петя. Можно я закончу?

Доктор не ответил, а только махнул рукой. Ксения, которая до сих пор не вымолвила ни слова, обхватила голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, молча плакала.

— На третьи сутки к Френсис подошли двое — тоже муж и жена, Йен и Кэти.

Они год собирали деньги на экспедицию. Но как только поняли, что лежащая на снегу женщина в красно-черном комбинезоне жива, попытались ее поднять, но ее мышцы уже атрофировались, и она стала как тряпичная кукла. Провозившись два часа, они поняли, что не смогут донести Френсис вниз.

Через год они собрали деньги и вернулись за Френсис. Завернули ее тело в американский флаг, положили на грудь записку от сына, которого они разыскали, и, поскольку отнести тело вниз не было никакой возможности, столкнули его в пропасть, подальше от равнодушных глаз. Оно упало вниз на камни и, застывшее на морозе до стеклянной твердости, разлетелось на множество осколков.

— Мужа ее нашли? — тихо спросила Ксения.

— Через год. Он лежал на гребне горы, не дойдя до любимой двести сорок шесть метров. Его похоронили в том же ущелье, рядом с ней.

— И ведь это только две жертвы дракона, — сказала Ксения.

Она поднялась и подошла к Зимину, стоявшему у окна.

— Почему дракона? — спросил он с недоумением, не отрывая взгляда от вершины горы, над которой уже появилась яркая полоска утренней зари.

— Эта гора — не Мать жизни, как вы ее называете. Я пересмотрела много фотографий в Интернете, и такой она действительно бывает на раннем восходе солнца, когда горит, словно вызолоченная, на фоне других гор, на фоне сине-черного неба, в окружении белоснежных тихих облаков. Но на позднем закате ее голова чернеет, и последние лучи багрового закатного солнца отражаются кровавыми отблесками от пластин снега, словно блестят мрачные глаза монстра, укутанного в черный плащ темноты с головы до пят. Именно тогда является ее истинный облик чудовища, которое выбирает среди ползущих наверх безумцев очередную жертву.

— Красиво и страшно. — Зимин присел на подоконник и с интересом вгляделся во взволнованное, бледное лицо Ксении. — Но не убедительно.

— Ну хорошо, эти богатые придурки прутся сюда ради селфи на фоне Гималаев! А вам это зачем?

— Тебе не понравится моя пьяная философия, но ради взгляда в третье небо, чтобы понять, как соприкасаются низ и верх, прошлое и будущее, жизнь и смерть.

— И как же при таком, прямо скажем, юношеском, романтическом отношении к жизни вы в этом местном дерьме сумели разглядеть дорогу в рай, дорогой мой Илья Сергеевич Зимин?

— Моя дорогая Ксения, именно среди гор мусора, непогребенных тел и суетных толп, стремящихся по льду и промороженному камню к своей секунде славы, как это ни странно, и лежит этот путь.

— Поближе не пробовали поискать? — Она не стала смотреть ему в глаза, повернулась и тихо вышла из комнаты.

— И что это было, Петя? Я ничего не понял.

— Пить надо меньше. Или уметь. — Доктор расплатился с пришедшим посыльным за новую бутылку виски, а потом взглянул Зимину в глаза: — Послушай, ты вот тут пуляешь красивыми словами, а рядом с тобой ходит девочка, которая тебя любит, может быть, с твоим ребенком, а у тебя глаза устремлены на вершину, на дорогу в рай.

— Постой, ты что сказал? Ты это про Ксению сказал? Откуда знаешь?

— Я не знаю, но у нее явный токсикоз.

— Этого быть не может! Я же старый!

— Не разочаровывай меня, Зяма. Ты зачем лекарство принимаешь?

— Да погоди ты, Петя! Неужели в Париже? Нет, Петюня, там ничего такого не было.

— Просто ветром надуло.

— Ты просто хочешь меня остановить, но у тебя ничего не выйдет.

— Почему, Зяма?

— Вертолет на взлете, Петя. Ты вообще представляешь себе, что я сумел организовать?

И Зимин рассказал другу всю историю. Как несколько лет назад ему приснилось все, что должно произойти на вершине, как он искал технологию, которая позволит выполнить задуманное, и заказывал конструкцию, как разыскал тот самый вертолет, который уже поднимался над горой, и пилота того нашел, и уговорил его еще раз рискнуть, как чиновников непальских уломал и время без ветра над вершиной нашел — которое бывает раз в год.

— Денег это все стоило немереных, но не в них дело. Это же мечта, Петя. Думаю, последняя в моей жизни. Ну, как мне от нее отказаться?

— Как же тебе удалось все это от Ирины скрыть?

— Вот вот, друг мой. Столько вранья, столько терпения, столько мучений — и все это похерить? Ради чего? Ради какой-то твоей выдумки? Нет, ну надо же такое придумать! Зимин — будущий папа! Петя, я тебя люблю!

— Зяма, притормози! Отстань, Зяма, сейчас кто-нибудь заявится, и что он увидит?

— Двух обнимающихся алкашей! Док, мы натуральны, как кирпичи, нас никто не заподозрит.

Выключился доктор, как всегда с ним это бывало, резко — только что функционировал, и вот уже смирненько спит на диване, закутавшись в плед. Лицо у него, правда, все равно осталось озабоченным.

Зимин похвалил себя за то, что в Катманду, в одной лавке, поддался уговорам похожего на гнома седого продавца и купил у него баночку с пилюлями против выпивки — трезв был как стеклышко, хотя принял на грудь не меньше Пети. Но все равно отправился в душ и долго там стоял под тугой струей. А потом, усмехнувшись, переоделся во все чистое — оставаться на вершине он не собирался, но готовил себя к предстоящему, как моряк готовит себя к опасному сражению.

Тихо закрыл дверь и, стараясь не скрипеть половицами в коридоре, пробрался к выходу. Там его ждала Ксения. Он кивнул ей, не показывая своего удивления, и они пошли вниз по лестнице к аэродрому, мимо флегматичных лунорогих яков, с длинной, почти до копыт, черно-белой косматой шерстью — они здесь были и за коров, и за лошадей, и еще прекрасно украшали собой местный пейзаж.

Пилот в вертолете уже прогрел двигатели и ждал его команды на взлет.

— Я тебя с собой не возьму.

— Почему?

— Места всего два. И масок кислородных тоже — там без них делать нечего.

— Я буду ждать тебя здесь.

— Иди домой. Если повезет — увидите все по компьютеру. Если нет — привезу с собой запись.

— Ты вернешься?

— Не подозревай во мне мазохиста — убить себя на вершине Джомолунгмы и не послушать, как это будут обсуждать, — выше моих сил. Да и пилота жалко. И вертолет дорогой — ужас сколько заплатил за его страховку.

— Вернись, пожалуйста.

— Обещаю. Скажи — это правда, что мне доктор сказал?

— Правда. Но я ему не говорила.

— Он хоть не гинеколог, но очень хороший доктор. И кто там?

— Еще не знаю.

— Узнай обязательно. Потом обсудим, как назовем, ладно?

— Ладно.

Вертолет легко оторвался от земли, крутанулся вокруг оси, наклонил кабину к земле, словно к чему-то принюхиваясь или что-то выискивая на ней, а потом резко ушел в сторону обрыва — дальше путь шел вдоль русла реки, до самого подъема около базового лагеря.

Радостное горячее летнее солнце не отставало от доктора, и ему пришлось открыть глаза. Он лежал на диване, укрытый пледом, а из компьютера, который стоял на столе, сквозь резкие разряды чего-то электрического доносился голос Зимина. Вокруг стола молча стояли все остальные.

— Простите, ребята, я сразу знал, что никого с собой не возьму — в вертолете всего два места, для пилота и меня — иначе он до вершины не дотянет. Сейчас мы на семи километрах уже, поэтому разбудите доктора, иначе он все проспит.