Но сейчас это было не важно. Потому что я просто смотрел на лейтенанта и ждал.

Астафьев стоял у скалы. Даже в темноте я заметил, что он бледный, как полотно. Он то и дело сжимал кулаки, будто не зная, куда ему девать руки.

Гаврилов, стоящий рядом, опустил голову и будто не решался поднимать взгляда. Остальные молчали.

Даже Стоун, связанный и с кляпом во рту, перестал дёргаться рядом с люлькой и теперь наблюдал за происходящим с холодным, цепким интересом.

— Товарищ лейтенант, — повторил я. — Вы это видели?

Астафьев будто вздрогнул. Обвёл взглядом сапёров. Ковалёв стоял ближе всех, сжав кулаки. Седых — чуть поодаль, мрачный, как туча. Садыков замер с верёвкой в руках. Зуев привалился к скале, скрестив руки на груди. Рябов переминался с ноги на ногу. Все ждали.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — проговорил Астафьев. Голос у него дрогнул, но он попытался придать ему твёрдости. — Я старше по званию. Вы не имеете права меня допрашивать.

— Я не допрашиваю, — сказал я. — Я спрашиваю.

— Это одно и то же.

— Ответьте на вопрос.

Он сглотнул.

— Они не могли знать, куда мы идём, — покачал я головой. — Значит, им рассказали.

— Может, это ваш афганец им и рассказал, — Астафьев кивнул на Надира. — Он с самого начала был подозрителен. Вы сами ему не доверяли. Вы сами его только что обвиняли. Вы…

— Надир был готов жизнью ответить за свои слова, — перебил я. — А вы готовы сделать то же самое?

— Вы мне угрожаете? — Астафьев поднял подбородок.

— Готовы или нет? — Я шагнул к нему.

Астафьев, хоть и стоял достаточно далеко, попятился.

Потом он посмотрел на нож, который всё ещё был у Надира в руках. Потом перевёл взгляд на меня. И промолчал. Я знал, что он промолчит. Потому что ему нечего было предложить, кроме слов.

— Я так и думал, — сказал я.

— Вы не понимаете… — начал он.

— Объясните.

Он оглянулся на Гаврилова. Тот не поднял глаз. Потом посмотрел на остальных сапёров, как бы ища у них поддержки. Ковалёв отвёл взгляд. Седых покачал головой. Рябов опустил глаза. Астафьев остался один. Совсем один.

— Вы… Я вас под трибунал отправлю… — судорожно проговорил он.

— Тоже мне… Напугали… — хмыкнул Громила у меня за спиной, но его улыбочка тут же сползла с лица, когда я обернулся.

— Говорите, — снова обратился я к Астафьеву.

Астафьев отошёл ещё на шаг. Кажется, его захватила паника. Он то и дело нервно поглядывал то на сапёров, мрачно ждавших, что он скажет, то на пограничников, стоящих у меня за спиной.

— Мы… — начал он, но запнулся. Потом сглотнул и утёр лицо рукой.

— Мы наткнулись на них по пути к реке, — выдохнул он наконец. — Это была случайность. Мы шли к реке. Они — от леса. Мы не ожидали. Они тоже, кажется. Но их было больше. Я приказал отступать.

— И?.. — мрачно спросил я, не сводя взгляда с лейтенанта.

— Климов и Пономаренко… Они отстали, — заторопился он ответить. — Климов плохо видел. Пономаренко пытался ему помочь. Они спотыкались. Я думал, они следом. Я думал…

Лейтенант вдруг потерял контроль над своим голосом и замолчал.

Ветер выл в ущелье. Где-то далеко внизу шумела река.

— Вы бросили их, — сказал вдруг кто-то.

Это был Ковалёв. Он сделал шаг вперёд.

— Вы бросили их, — повторил он. — И нас бы бросили, будь вы с нами. Только товарищ прапорщик не дал вам этого сделать. Он говорил, что к машине идти нельзя. Он предупреждал. А вы…

— Если бы нас было больше, — принялся оправдываться лейтенант перед рядовым, — всё было бы иначе! Это он… — Астафьев указал на меня. — Он разложил отделение! Если б не он…

— Молчите… Вы… — Ковалёв запнулся. Сглотнул. И закончил глухо: — Да какой же вы командир?

Астафьев открыл рот. И не произнёс ни звука. Он перевёл взгляд на Седых. Тот молчал. На Садыкова. Тот отвёл глаза. На Зуева. Зуев даже не пошевелился.

Я смотрел на него. Он стоял передо мной — долговязый, с этими своими усиками, которые сейчас делали его каким-то жалким.

Я вспомнил, как он говорил о документах, которые нужно спасти. О машине, к которой нужно вернуться. О долге и чести. Всё это было ложью. Не ради долга он вёл своих людей к реке. Ради собственной шкуры. Ради того, чтобы оправдаться перед начальством за потерянную технику. А когда его людям понадобилась помощь, он просто побежал.

— А что мы могли сделать? — прошептал Астафьев. — Как бы мы помогли им вдвоём? Остался только я да рядовой Гаврилов… А они… Они схватили Климова и Пономаренко. Если их допрашивали… Если они не выдержали…

Я закрыл глаза. Всё встало на свои места. Климов — парень, который почти ничего не видел и был вне себя от ужаса, что остался у врага под боком. И Пономаренко — молчаливый, напуганный, не готовый ещё к этой войне. Их пытали. Или просто пригрозили. И они рассказали про мост. Про нас. Про всё.

Нет, я не считал их предателями. По крайней мере сейчас. Они были просто мальчишками, которые прожили слишком мало… Чтобы стать солдатами.

— Вы могли послушать меня, — сказал я, открывая глаза. — Но не стали. Мы будем расхлёбывать последствия вашей ошибки, пока не погибнем или не спасёмся. Но если вы выживете, вы останетесь с ними один на один на долгие годы. Уж поверьте.

Астафьев опустил голову. Плечи его затряслись. Он больше не пытался оправдываться. Просто стоял и дрожал. Гаврилов, стоявший за его спиной, медленно отошёл в сторону.

Я обвёл взглядом остальных сапёров. Ковалёв тяжело дышал, но уже не дрожал. Седых мрачно смотрел в землю. Садыков и Зуев молчали. Рябов по-прежнему нервно переминался с ноги на ногу.

Все они только что потеряли командира. И теперь каждый из них украдкой смотрел не на лейтенанта, а на меня. Будто ждал, что я скажу делать дальше. Будто теперь я был тем, кто должен был решать.

Хехад возвращался в Дашти-Арча и чувствовал, как внутри у него закипает злость.

Он не спал вторые сутки. Глаза слипались. Бритая голова мёрзла под утренним ветром, и кожа на черепе зудела, непривычная к холоду. Он снова и снова проводил по ней ладонью, но легче не становилось.

Лошадь шла медленно, опустив голову. Хехад не подгонял её. Смысла не было. Они и так опоздали. Всю ночь проторчали у моста в надежде, что вторая группа, которую он запросил через гонца, перережет шурави путь и зажмёт их с двух сторон.

Никто не пришёл.

Шурави просто ушли, скрывшись во тьме.

И Хехад не мог сам последовать за ними. Переправы больше не было. Канат был перерезан его же собственным ножом.

Захир ехал рядом. Он тоже был мрачен. Его группа присоединилась к Хехаду ещё вчера, перед самым выходом к ущелью, и теперь эти люди разделяли общую неудачу.

Захир то и дело поглядывал на Хехада, но молчал. Только чесал свой шрам на предплечье — эту привычку Хехад знал хорошо. Захир чесал шрам, когда был недоволен.

— Зря ты потащил нас туда, — сказал он наконец, когда их лошади поравнялись боками. — Только время потеряли. И одну лошадь загнали. А лошадь была хорошей. Жалко было её стрелять.

Хехад не ответил сразу. Он смотрел прямо перед собой.

— Если бы Карим-Паша отправил людей наперерез, — проговорил он сквозь зубы, немного повременив, — шурави бы не ушли.

— Но он не отправил, — пожал плечами Захир. — Никто не пришёл.

— И это моя вина?

— А по-твоему, в этом вина Карима-Паши?

Хехад резко повернулся в седле. Конь под ним всхрапнул.

— Но точно не моя! Я сделал всё, что мог! Я выследил их! Я привёл людей! Я отрезал им путь! Если бы не я, они бы ушли спокойно, и Карим-Паша даже не узнал бы, где они!

— Значит, всё-таки Паши? — Захир холодно усмехнулся. — Ну попробуй сказать ему это в глаза.

Хехад открыл рот. И закрыл. Он знал, что не посмеет. Захир тоже это знал. Он отвернулся и больше ничего не сказал.

В кишлак они въехали, когда солнце уже поднялось. Хехад спешился у конюшни, бросил поводья мальчишке-конюху и, не говоря ни слова, пошёл к дому, где квартировал Карим-Паша. Но дома его не оказалось.